Первую ночь на Марсе Остроумов, совершенно вымотанный хлопотами, составлением планов и неловкостью от малой гравитации, проспал ровным глубоким сном. Утром снова завертелось: ездили в полицию, затем в управу Оранжевого участка, вернулись на обед, поскольку Илья воспротивился идее пообедать в городе, а его слово Остроумов здесь почитал за последнее, встретили работников, нанятых для проведения ремонта, и долго обсуждали, как следует поступить: разбирать ли галерею, а если разбирать, то не стоит ли сразу ее увеличить, и так далее. Наконец отбыли в центральное огнеборное депо. Поначалу Остроумов послал в депо своего поверенного, однако тот вернулся, разводя руками: «Велели явиться лично».

Находилось депо в самом центре, в красивейшем здании сложных округлых форм со стрельчатыми окнами, походящем на музей или частную усадьбу, но никак не на строение практического толка. Рядом располагались так называемые казармы – место дежурства команд огнеборцев (таковых по городу имелось общим счетом двенадцать).

Возле дверей парадного подъезда стояла троица безволосых молодцов: один постарше, может быть лет около сорока, и двое между двадцатью и тридцатью – марсейцы часто выглядят старше своего возраста. Все были в одинаковых черных брюках и жилетках на красную рубашку без галстука. Старший говорил, двое, виновато опустив глаза, слушали. Речь была английская, точнее, марсейско-английская, с плохо различимыми, похожими одна на другую гласными и резкими согласными. «Видать, местные чины, не пойму только которые», – подумал Остроумов, подходя к ступеням. Когда они с Коршуном поднимались, старший марсеец едва слышно произнес:

– Gobdaws.

В просторной прихожей двое конторщиков заполняли бумаги. Один из них, узнав у Остроумова цель визита, побежал по чугунной лестнице на второй этаж докладывать начальнику.

– Илья, что сказал тот типчик возле парадного? – тихо спросил купец, когда они расположились ожидать на диване. – Как будто на английском, да слово непонятное.

– Здесь так называют пришельцев, тех, кто родился не на Марсе, – ответил охранник. – Грубое слово.

– Вот, значит, как…

Остроумов пожевал губу, собираясь с мыслями. Пожар, Марс, пришельцы… Нет и не было ничего хорошего в этом Марсе. Он, правда, думал совсем иначе, когда покупал площадь под фабрику. Купец строил планы и был очарован ими, очарован тем, что как будто смог проломить стену излишней осторожности и бережливости. Однако он снова остановился на первом шаге и погрузился в обустройство малого, в сущности, предприятия. Да, успехи были. И успехи происходили именно благодаря Марсу. Ясно также, что будущее его индустрии невозможно теперь без Марса. Мысли вращались хороводом, сложно было сосредоточиться, начинала снова побаливать голова…

Их наконец проводили. Главный ответственный надзиратель огнеборного управления по Оранжевому участку восседал за столом шириной в три аршина. Лет ему было около шестидесяти, и, вне всякого сомнения, родился и вырос он на Марсе. Мундир висел на чиновнике мешком, большая голова, венчающая тощую длинную шею, сверкала лысиной, маленькие глаза смотрели на посетителей через круглые стекла очков колючим взглядом. Представились. Остроумов с Ильей уселись на мягкие стулья, бывшие гораздо меньше и скромнее подобного трону тяжелого кресла чиновника.

– Мне видится… – Марсеец откашлялся. – Мне видится, что владельцем не были приняты все меры, необходимые и обязательные в смысле недопущения пожара.

Остроумов, сразу поняв, куда тот клонит, нахмурился и сухо произнес:

– Все было сделано согласно уставу и даже сверх того, поскольку я сам в первую очередь дорожу своим имуществом. Дополнительные огнеборные…

Купец запнулся – название вылетело у него из головы.

– И как они? Сработали?

– Никак не сработали! Вам же доложили о поджоге! Их умышленно повредили!

– Мне видится, что вы спешите, – растягивая слова, снова заговорил чиновник. – Такого заключения пока что нет, и пока его нет, согласно фактам, я имею полномочия приостановить работу фабрики на марсианский месяц.

– Что?! – Остроумов с трудом сдержался, чтобы не вскочить со стула. – Где это писано про месяц?

– Ведомо, в огнеборном уставе.

Илья, видя замешательство купца, посмотрел марсейцу прямо в глаза и спросил своим обычным, то есть лишенным интонаций, голосом:

– После получения от полиции нужной бумаги вопрос будет снят?

Чиновник вжался в кресло, поднял редкие светлые брови, как бы удивляясь вопросу, а быть может, холодности, с которой тот был задан.

– На это должна быть моя санкция. И мне видится, что давать ее преждевременно… в смысле безопасности.

– Как вас понимать-с? – перебил его Остроумов.

Марсеец подался вперед, упер руки с длинными кривыми пальцами в стол и посмотрел на него.

– Вот так и понимать. Месяц. И ждать инспекций.

– Я здесь не затем, чтобы выслушивать это.

Купец встал, от волнения забыв про свой вес, и чуть не оступился, но Илья поддержал его под руку.

– Зачем вы вообще на Марсе? Задумайтесь, мой вам совет.

Чиновник снова вжался спиной в кресло и почесал щеку. Остроумов бросил на него короткий злой взгляд и шепнул Илье: «Пойдем».

Они вышли, сели в мобиль. Остроумов задумался, и Илья, опустив стекло, отгораживавшее их от автомата-извозчика, приказал тому полушепотом:

– Трогай. И пока по Малому кольцу, не торопясь.

Купец поискал в салоне воду, но мятная закончилась, была только сладкая.

– Ты видел? Это бог знает что такое!

Он снова вспомнил жест марсейца, когда тот напоказ почесал щеку, и подумал, что в старые времена, при их дедах и прадедах, такое могло закончиться дуэлью.

– Поедем к генерал-губернатору. Я сейчас свяжусь с гильдией. Надо разобраться.

– Это невозможно. Генерал-губернатор в отъезде, на лечении.

– Да, правда. Забыл совсем…

Остроумов достал машинку, зажег экран и стал читать. Лицо его мрачнело.

* * *

Мобиль вернулся к фабрике. Остроумов быстрым шагом, по пути отдавая короткие указания прислуге, направился в жилой дом. Илья тенью следовал за ним. У фонтана к ним присоединился Елеев. Выслушав приказчика несколько невнимательно и выпив две чашки крепкого кофе, Остроумов поднялся к себе, запер дверь и набрал номер Степана Шихобалова.

Шихобалов владел стекольными и керамическими заводами и производил для Остроумова разные емкости – флаконы, баночки и так далее, – весьма изысканные и по умеренной цене. Шихобалов был на десять лет старше, крупнее капиталом, но главное – давно жил на Марсе, в Оксидаре, и должен был знать, что творится, в какую бурю угодил Остроумов.

– Ты, верно, не в курсе тутошних дел, Володя, – выслушав рассказ Остроумова, пустился в объяснения купец. – Без барашков в конвертиках никогда ничего не вертелось.

– Я знаю, сам давал, когда строился. Но сейчас совсем другой повод. На ровном месте фронда, я не понимаю.

– Нынче мздоимством не ограничивается. Богатые люди дружат с градоначальниками, кутят вместе. Или, во всяком случае, бывают на мероприятиях, как, скажем, я, для порядка отношений. В карты с одним, на биллиарде с другим… Положенную сумму «проиграешь» – вот твоя плата за преференции. Тонкости надо понимать! Да ведь я тебе объяснял, звал с собой, да ты отказался.

– Ну так мне тогда здесь жить придется. А потом… противно.

– Жить не жить, противно не противно… Я попробую узнать, кому ты поперек пришелся. Но приготовься платить и договариваться. На Марсе гордость не годится.

– Да кому я интересен?

– Генриху интересен.

– Арброку? Нужен я ему! У Арброка годовой оборот, поди, миллионов сто! И товаров триста под десятью марками. Я мелочь!

– Не скажи, не скажи, покупатель у тебя имеется. И потом… Я слышал, ты занялся патентами на какие-то свои машины?

Остроумов удивленно поднял брови.

– Откуда?

– Да вот, за картами услышал… Заезжай к нам, в Оксидар. У меня теперь аквариум во всю стену. Такое диво, что начнешь глядеть – не отлипнешь. Заезжай. Обстоятельно потолкуем. А то прилетел и не сказал!

– Да что-то забегался, – покачал головой купец, – ты уж не обижайся.

Жена Шихобалова была марсейкой, к тому же дочерью владельца южных рудников. По этой причине промышленник в конце концов окончательно перебрался на Марс и на Земле бывал нечасто.

Остроумов задумался. На экране машинки Шихобалов взял чашку, отпил что-то горячее. Позади него прошел по спинке дивана толстый кот русской породы с лоснящейся на свету шерстью.

– Ну так что с патентами? – спросил Остроумов.

– Конкуренция-с!

– Я кому-то конкурент?

– Ты. Видать, что-то в тебе такое почуяли. Потенциал, так скажем. Еще знаешь, как бывает: разорится дело – патенты распродаются за копейки… – Шихобалов подпер кулаком подбородок и погрозил пальцем в камеру. – Володя! Я по хмурому твоему лицу вижу, что ты на принцип решил идти!

– Ну и пойду. Что, терпеть это?

– Играть по правилам. Сел за вист – играй в вист.

– Степан Петрович, уже все не по правилам! До поджога дошли! Что дальше? Надо гильдию собрать, все доложить, разобраться.

– Оно можно, хотя и долго. Я еще что хочу сказать… Марс в казну империи положенное приносит исправно. Всякие пороки сюда стекаются – так если не сюда, то куда? Человек так устроен, что во все времена желающих найдется… – он закашлялся, – …на все на это. А здесь оно под колпаком буквально! И под этим колпаком сложились особенные отношения, которые если разрушить, то неизвестно, что произойдет. И ни гильдия, ни земные власти не желают сейчас их разрушать. Ты видишь только верхушку этого айсберга. А я немного знаю о подводной, так сказать, части.

– Так что же делать?

– Спросить. Договориться. Заплатить. Может быть, и посторониться – я ведь пока не знаю точно, что от тебя хотят и почему.

– Посторониться?

– Может быть, придется, да.

– Господи всемилостивейший, Степан Петрович! Не ты ли всегда порядок защищал?

– Правильно. Только порядок – штука не универсальная. Здесь один, там другой…

От разговора осталось неприятное послевкусие, и, закончив, Остроумов долго сидел перед погасшим экраном машинки. Степан Шихобалов изменился на Марсе, изменился как-то вдруг. А может быть, это он, Остроумов, просто не замечал раньше. Они не успели сдружиться до этого, чтобы хорошо знать, что происходит у каждого в жизни, в семье. Шихобалов, теперь это стало понятно, любил Марс, и Марс ему подходил. А Остроумов терпел Марс.

Ему сейчас остро, до напряжения мускулов не хотелось находиться в той ситуации и в том месте, в которых он находился, а хотелось оказаться на Шаболовке, в тихой близости от монастырских стен, в своей старой лаборатории. Заняться, в конце концов, искусством – парфюмерным делом. Поэзией ароматов, творчеством, на которое отчаянно не хватало времени. В книге известного парфюмера Петра Ильича Солицына, жившего за двести лет до Остроумова, написано: «Дурные мысли, спешка, беспокойство – все это плохо влияет на наше восприятие, огрубляет его». «Быть бы у самого себя наемным лаборантом, не знать бед», – подумал купец, тяжело вздохнув.

Он вызвал автомат, справился насчет чая:

– Крымский, с ромашкой, липой и мятой, есть у нас?

Автомат замер, отправляя невидимый электрический запрос, затем моргнул и покачал головой несколько неестественно.

– Увы, Владимир Ростиславович, отсутствует.

– Ну а отдельно есть мята?

– Имеется на складе, двух сортов.

– Принести сюда со всем прибором, с кипятком и с медом, какой найдется.

Ему зачем-то принесли вместе с прочим два герметичных трехведерных ящика сушеной мяты, и Остроумов отругал прислугу, что с ним случалось очень редко.