После обеда Павлик завалился на кровать.

— Храпану часишко, — заявил он, потягиваясь.

А я решил сегодня во что бы то ни стало увидеть Лилю. Не видел ее, казалось, целую вечность.

К дому Лили (он ведь и мой дом) подходил с трепетом, озираясь, не наткнуться бы на отца. У самых ворот кто-то обхватил меня сзади, две маленькие теплые ладошки легли мне на глаза.

— Лиля!..

— Как ты узнал?

— Я шел к тебе… и думал о тебе.

— Вот как? А я не знала, что и думать. Столько времени ни слуху ни духу. Канул…

Я все еще опасался встречи с отцом.

— Пойдем, Лиля, отсюда куда-нибудь… на набережную, что ли.

— Почему на набережную? Может, ты поступил в мореходное училище, а не в это свое шутовское заведение?

— Вот какого мнения ты о моем техникуме?

— Пока никакого. Вы же еще ничего не соизволили сообщить, уважаемый арлекин.

— И вы, уважаемый невропатолог, тоже молчите. Как у тебя там, в медицинском?

— Нормально. Ведь это обычный институт, не то что твой техникум.

— Лилька! Если бы ты знала, как там интересно!

Я потащил Лилю вдоль улицы и, захлебываясь, стал рассказывать ей все о техникуме. Об оригинальности здания снаружи и внутри, об энтузиазме студентов, о первом дне занятий… Лиля слушала не перебивая, глаза ее то загорались, то гасли, и невозможно было понять, разделяет она мой восторг или нет.

Мы поравнялись с кинотеатром «Корсо». Таких киношек с громкими вычурными названиями: «Арс», «Артес», «Экспресс» — в Москве хоть пруд пруди. В «Корсо» мы с Лилей бывали не раз, сейчас там шла «Розита».

— Ой, Глеб, Мери Пикфорд!.. Пошли?

Мери Пикфорд покорила нас. Мы вышли из кино восторженные.

— Какое это, наверное, счастье — быть такой актрисой… — вздохнула Лиля.

— И вообще быть в искусстве, — подхватил я, поворачивая разговор в нужное мне русло. — Неважно где: в кино, в театре, в цирке…

Лиля вдруг засмеялась:

— Верно! Лишь бы отделаться от математики. А там выбирай… Да, Глеб, это ты ловко придумал. Удачный маневр.

— О чем ты? — не понял я.

— Об искусстве, — подмигнула она, — об искусстве маневрирования. Ты такую пилюлю преподнес своему отцу: клоун! Он теперь будет согласен на любой вуз. Давай к нам, в медицинский?

Я похолодел. Искусство маневрирования…

— Значит, ты решила, что в техникуме я временно? Что это маневр?

— Не станешь же ты уверять меня, что в самом деле будешь клоуном?

Я разозлился:

— Стану уверять. Да, я буду клоуном.

— Не смеши, Глеб, ты еще не клоун.

— А ты не остри. Я говорю серьезно… слышишь, серьезно!

Она взглянула на меня с удивлением. Затем удивление в ее взгляде сменилось отчуждением.

— Ну и ну!.. Не ожидала…

— Считаешь, клоун — это позор?

Она смотрела на меня уже с сожалением.

— Ну, знаешь… По-моему, смешно даже об этом спрашивать.

Я задыхался от возмущения. Хотелось доказывать, убеждать, но я чувствовал, видел по ее лицу: все мои усилия будут напрасными.

Мы шли и молчали. Да так и промолчали всю дорогу до самых дверей ее квартиры. Здесь мы всегда расставались.

— Ну, я пойду… — сказала Лиля.

— Когда встретимся?

Она пожала плечами:

— Теперь не скоро…

— Почему?

— Первый курс… так трудно. В медицине, оказывается, столько разных названий! И все надо знать назубок. Сижу до поздней ночи. Понимаешь?

— Понимаю. Чего тут не понять…

И она ушла.

Конечно… чего ж тут не понять… не хочет встречаться.

Я вышел во двор, стоял долго, бессмысленно глядя вокруг. Обида, горечь, возмущение одолевали.

Не хочет встреч. Ее шокирует!.. Ну и пусть! Не хочет — не надо, набиваться не стану. Клоун! Что она в этом понимает? Ничего, я докажу… Всем докажу!..

Я осмотрелся, и сразу защемило сердце. Смутные в вечерних сумерках очертания двора вдруг стали отчетливыми, узнаваемыми. Как все знакомо! Здесь прошло мое детство, моя юность, здесь впервые увидел еще маленькую курносую Лильку, здесь знаком мне каждый камень, каждая ветка на дереве… Почему так тихо и темно в нашей квартире? Словно с моим уходом там замерла вся жизнь…

Только из окна комнаты мамы лился приглушенный зеленым абажуром, мягкий грустный свет настольной лампы. Мама!.. Как тяжело ей без меня!..

⠀⠀

Мама пришла к нам в воскресенье утром.

Мы с Павликом сидели в нашей комнате и курили. Дымили открыто, не прячась. После первого же дня занятий Павлик заявил дома во всеуслышание, что мы теперь уже взрослые люди и демонстративно сунул папиросу в рот. Произошла ожесточенная, но короткая схватка с родителями. Павлик держался как бульдог. Тетя Поля сдалась очень скоро и даже перешла в лагерь противника. Дядя Боря сражался дольше. Он чертыхался необыкновенно виртуозно, но когда его фантазия иссякла, капитулировал. Теперь мы дымим не стесняясь.

Я сидел спиной к двери и не заметил, как вошла мама. Павлик увидел ее сразу и спрятал было руку с папиросой за спину, но тут же опомнился и эффектным жестом бросил папиросу обратно в угол рта. Я страшно покраснел и держал свой окурок, как скорпиона. Мама покачала головой.

— Уже куришь, Глеб?

Я молчал и чувствовал себя последним негодяем. Не дождавшись ответа, мама неожиданно сказала:

— Глеб, отец просит тебя вернуться домой.

Даже мурашки побежали по спине. Отец просит… Неужели согласен на все? Но мама продолжала:

— Еще можно поступить в институт в этом году, есть дополнительный набор.

Да что же это, до сих пор считают меня капризным ребенком? Мама так и сказала:

— Брось дуться, Глеб. Упустишь последнюю возможность, пропадет целый год.

Ну как ей втолковать?

— Ничего ты, мама, не поняла! Я мечтаю стать цирковым артистом, понимаешь, мечтаю! И это серьезно.

Она не верила. На ее лице так и было написано: что ж, подождем еще. Она только вздохнула:

— Как ты упрям!

Затем открыла свою сумочку, достала и протянула мне какой-то сверток. Я чуть было не взял его, но вдруг отдернул руку, как от куска раскаленного железа. В ее руке были деньги. Деньги отца!

— Но не обязан же дядя Боря покупать тебе… папиросы. Стыдно, Глеб!

— Не стыдно, мама, — твердо сказал я. — Начну зарабатывать, все верну дяде Боре, все до копейки!

— Зря вы волнуетесь, тетя Лена, — вмешался Павлик. — Глеб уже на днях будет зарабатывать. Скоро начнутся репетиции пантомимы в Первом цирке. Кого-кого, а уж нас-то с Глебом определенно возьмут. И вообще, деньги на папиросы, ха! В крайнем случае чинарики подберем.

Мама в который уж раз вздохнула.

— Чинарики… Ну чему могут научить в этом техникуме?.. Мы ждем тебя, Глеб, слышишь?

И она вышла из комнаты.

Мама! Конечно, она заботится нс об оскорбленном самолюбии отца. Только обо мне. Наверное, считает, что я мучаюсь. Из-за своего упрямства. Как она ошибается! Мне нравится этот техникум. Очень нравится!

⠀⠀