Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно. Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Все совпадения случайны

Верность предкам, ставшая бессознательной или невидимой (невидимая лояльность), правит нами. Важно сделать ее видимой, осознать, понять то, что нас заставляет, что нами руководит, и в случае необходимости поместить эту лояльность в новые рамки, чтобы обрести свободу жить своей жизнью. Анн Анселин Шутценбергер. Синдром предков

Часть I

Глава 1 Отъезд 1997, поселок П. под Актобе — Оренбург Город Румие́ всегда казался чужим. Как здесь одеваться, ходить, о чем уместно говорить, над чем смеяться? Однажды, когда она была еще маленькой, с двумя рыжеватыми хвостиками, родители взяли ее к городским знакомым. Их сын, красивый мальчик с темными волосами, рисовал фломастерами. Заметив, что Румия на них смотрит, он сказал: — Не трогай, у тебя на руки лягушки накакали! Румия отдернула пальцы и представила, как берет темно-синюю пасту, которая когда-то вытекла из ручки в кармане папы, запачкав рубашку, и размазывает по чистому, белому лицу мальчика. А чтобы не услышать больше ничего обидного, убежала в другую комнату. Мама говорила, Румию любит солнце. Хотя оно жжет ее бледную кожу и обсыпает в апреле противными конопушками. Повезло, что у нее они аккуратные, маленькие, будто наколоты иголочкой. Вон у соседского Руса веснушки словно нарисованы кистью — макнули в оранжевую краску, и точки расплылись в пятнышки. А может, это и правда от лягушек. Рус, как и она, ловит их в камышах затона. Только тот пугает зеленопузыми квакушками девчонок или бросается ими вместо камней, а Румия нежно гладит скользкую влажную кожу и отпускает. Сейчас ей семнадцать и у нее коса каштанового цвета — лишь отдельные пряди по-прежнему блестят медью на солнце. Румия едет в город поступать в институт в сопровождении своей тети Мади́ны. Та будто родилась в городе, хоть и выросла в поселке со старшей сестрой Айсулу́ — мамой Румии, ата́ — дедушкой Румии и аби́кой — ее бабушкой. У Мадины кожа цвета топленого молока, длинные тонкие пальцы, которые умеют складываться в изысканные жесты, и крашеные короткие светлые волосы. «Жемчужного оттенка», — добавляет она и запрещает обращаться к ней «апа́» и «тетя». «Орыс сияқты [1]», — поджимает губы абика, когда Мадины нет рядом. Оглядывается и уважительно продолжает, переходя на русский: «Баба́й [2] не позволял обижать младшую дочь». При этом ее подбородок, с которого свисает кожа, как у большой важной жабы, едва заметно трясется. Амантая ата давно нет, но абика и сейчас боится, что он услышит. — А мою маму тоже не позволял? — спрашивала Румия раньше. — Иди, иди, не болтай тут, — ворчала абика. Мадина перед отъездом осмотрела Румию с ног до головы: от черных туфель без каблуков до хвостика на макушке, стянутого резинкой, которую абика вырезала из велосипедной камеры. — М-да… А нормальное есть что-нибудь на ноги? Кроссовки? Кто ж со спортивкой туфли надевает? Костюмом-жёванкой — ярко-голубыми штанами и олимпийкой — Румия гордится. Папа выменял его у заезжих коммерсантов на старый велосипед. Абика раз попыталась погладить брюки — вовремя Румия увидела и выключила утюг. Кое-как объяснила, что ткань мятая специально: мода такая. Абика тогда недовольно покачала головой: — И что, будешь ходить в неглаженом, как бишара́ [3]? Кроссовок, конечно, не было, и они поехали так: Румия в туфлях и костюме, ставшем вдруг тесным, Мадина — в платье и «лодочках». Уезжали из дома абики, маленького и старого, с морщинками облупившейся краски на стенах, — он стоит через сарай от родительского, на другой улице. Абика в ночь перед отъездом, кажется, совсем не спала. Напекла пирогов с калиной, завернула в газету. Сварила манную кашу и остудила, чтобы она загустела. Румие нравится есть ее прямо из жестяной миски, холодную и чуть пригорелую. Обычно абика за это ругала и заставляла перекладывать кашу в тарелку. Но сегодня сама протянула миску. Все утро она посматривала в окно и вздыхала. Потом сказала: — Больше учить тебя уму-разуму некому! Долго рылась в сундуке и вытащила новые, еще жесткие, накрахмаленные носовые платочки. — На, пригодится. И погладила ее по руке. Ласку абика проявляла нечасто, и Румие захотелось ее обнять, но та приняла строгий вид: — Где Мадина́ опять? Иди посмотри. Румия вышла во двор, прошла по выложенной щебнем кривой дорожке мимо грядок с морковкой и раскудрявленным чесноком, старой печки, обмазанной глиной, и будки Жолбары́са. Тот выскочил и стал прыгать, натягивая цепь. Румия присела. — Жолба-арсик! Я уезжаю. Не грусти, хорошо? Он поставил лапы ей на плечи, облизнул нос. За сараем раздалось покашливание. — Вы здесь? Абика ждет. Румия обошла сарай и увидела Мадину. Та машинально спрятала руку за спину. — Да успеем, чего торопиться! Вечно за час всех построит. И сколько раз тебе говорить: обращайся ко мне на «ты»! Посторожи от абики. Она поднесла сигарету к губам. Румия встала так, чтобы видеть дорожку. Жолбарыс рвался с цепи и скулил. Мадина затянулась, выпустила в воздух колечко дыма. — А папка так и не пришел проводить? Румия мотнула головой. Докурив, Мадина запрятала бычок в трещине стены. — Ладно, пошли! У будки Румия снова погладила Жолбарыса. Абика стояла на крыльце: — Где ходите? — Мам, ну не наводи кипиш! Абика с подозрением принюхалась. — Мадина́, теперь ты за нее отвечаешь! — Мам, ну сколько говорить, не Мадина́, а Мади́на, так звучит современнее! Не беспокойся, присмотрю. В доме сели на расстеленные на полу корпешки [4]. Абика стала негромко и быстро читать молитву. Из потока непонятных слов Румия вылавливала знакомое с детства «Сирота мустахим [5], сирота мустахим, бисмилла». Почему в молитвах всегда говорят про сирот? Надо потом спросить. В конце абика перешла на казахский, назвала имена предков и пожелала доброго пути — ақ жол. За забором ждала облезлая машина соседа дяди Бéрика. Румия села назад, рядом с его дочерью-студенткой. Со всех сторон их обложили сумками. Дядя Берик завел машину. Абика что-то сказала Мадине, та нетерпеливо отмахнулась. Тут Румия увидела папу. Он торопливо шел, прихрамывая на правую ногу. Румия попыталась выйти, но помешали сумки. Папа через окно поздоровался за руку с дядей Бериком, открыл заднюю дверцу и заглянул внутрь. От него несло перегаром. Задержав дыхание, Румия чмокнула его в колючую щеку и улыбнулась. Мадина стала усаживаться на переднее сиденье. — Салют, Мадин! — сказал папа. Она не ответила. — Ой, забыл, — папа полез в карман поношенного пиджака, достал две смятые купюры, отдал Румие. Потом притянул к себе и поцеловал в лоб. Ей захотелось плакать, но она опять улыбнулась. — Пап, ты ко мне приедешь? — Конечно, Румчик! Он потрепал ее по волосам и отошел. Следом в салон просунулась абика. Она что-то шептала — Румия не расслышала, только видела, что глаза у нее влажные. — Долгие проводы — лишние слезы, — сказала Мадина. — Всё, всё, не на войну едем. Мам, давай! Дверь закрылась. Машина чихнула, запыхтела и поехала. В дороге Румию мутило: так было всегда, когда она нервничала. Пару раз пришлось останавливаться. Она присаживалась на край дороги, мыла ладони и лицо водой из пластиковой бутылки. Через три часа прошли пограничные проверки: одну с казахстанской стороны, вторую — с российской. Румия заполнила миграционный листок на улице возле будки, неудобно скорчившись и положив его на рюкзак: вписала свои данные, подчеркнула цель въезда — «учеба». Люди в форме проверили автомобиль и сумки, поставили штампы на документы и впустили их в Россию. На трассе дядя Берик пристроился за КАМАЗом: — Скоро ГАИ, увидят казахстанские номера — докопаются. Пост проскочили без остановки. К обеду въехали в Оренбург. В окнах мелькали серые пятиэтажки, промбазы, кричащие яркими цветами вывески «Трикотаж оптом», «Все для дома», «Свежая рыба». Когда проезжали через Урал, Мадина обернулась: — Здесь мост обычный, а в центре — роскошный. Это как раз недалеко от института! Студенты в Зауральную рощу бегают на физкультуру. За рекой чаще стали встречаться новые девятиэтажки. — Иномарок меньше, чем у нас, — заметил дядя Берик, когда встали на светофоре. Мадина хмыкнула: — Зато культурно водят! Включился зеленый свет, и не успела машина тронуться, как сзади стали сигналить. Дядя Берик усмехнулся, дернулся и поехал. Вскоре они остановились у серого здания с высокими колоннами. — Драмтеатр! — с гордостью сказала Мадина. — Я тебя потом туда свожу. — Дальше сами. По Советской ездить нельзя, — объявил дядя Берик. — Это как же мы сумки потащим? — возмутилась Мадина, но тут же сделала голос мягче. — Берик, поможешь? Дядя Берик, кряхтя, вытащил две тяжелые сумки и пошел вперед. Румия схватила рюкзак, Мадина перекинула маленькую сумочку через плечо. Миновав квартал, они перешли по пустой дороге к высокому желтому зданию педагогического университета. Дядя Берик поставил сумки. — Давайте! Удачи, Румия! — Спасибо! — сказала она, отряхивая штаны. Он сплюнул на асфальт и вразвалочку пошел к машине. Мадина поморщилась: — Хорошо, что никто из знакомых не увидел меня с этим колхозником! Мда-а, — она посмотрела на потрепанные сумки и перевела взгляд на туфли Румии. — Надо было, конечно, сначала тебя переодеть и завезти вещи домой, но так полдня потеряем. Ладно, жди здесь, пойду узнаю, что там да как. Румия села на здоровенную сумку, набитую книжками и продуктами. Высокие деревянные двери университета то и дело хлопали, выпуская студентов. Интереснее всего было смотреть на девушек — как на подбор высоких и стройных, в летящих юбках-брюках, обтягивающих джинсах, коротеньких юбочках. Румия в своем спортивном костюме и туфлях почувствовала себя как скотник дядя Салимжан, забредший однажды в валенках и малахае на Новый год в сельский клуб. Ноги ее затекли, спина взмокла, но снять олимпийку было еще хуже: футболка под ней была с нарисованными утятами; сколько ни пыталась ее выбросить, абика не разрешила. Наконец вышла Мадина. — Ну, теперь ты практически абитуриентка! Завтра начнут заявления принимать. Поговорила с одним человеком, возьмут без проблем, — сказала она. — На иняз не получится, туда конкурс большой: победители олимпиад, выпускники спецшкол, блатные… А вот на химбио пока недобор. Но экзамены нужно сдать минимум на четыре: все же своих они будут брать в первую очередь, казахстанских — потом. Она обмахнулась рекламной листовкой. Химия не была любимым предметом Румии, биология нравилась больше. — Чего задумалась? — спросила Мадина. — Не бойся, мы тоже не лыком шиты! Ты же у нас умненькая, медалисткой стала бы, если б не Галина Мухтаровна! Ладно, поехали. Мадина огляделась по сторонам, поправила блузку и подошла к невзрачного вида мужчине в очках: — Добрый день, молодой человек! Не поможете донести вещи до остановки? Мужчина удивленно потер переносицу и быстро заморгал. Пока он не опомнился, Мадина вручила ему сумки. Он нес, она тараторила рядом: — А говорят, люди тут равнодушные! Я вот сразу вижу, кто так себе, а у кого добрая душа! Вы, случайно, не преподавателем работаете? Их спутник молча потел и иногда тяжко вздыхал. Когда он затащил багаж в автобус, Мадина кокетливо вытерла ему лоб платком и что-то шепнула. Мужчина вышел, помахал с улицы, она послала воздушный поцелуй и звонко рассмеялась: — Мечтай, мечтай, дорогой! Ее изящная квартира так же странно смотрелась в обшарпанной пятиэтажке, как сама Мадина в ауле, когда, приподняв подол и выбирая, куда поставить ногу, шла в уличный туалет через скотный двор, где на каждом шагу попадались кучки куриного помета. Румию она заселила в комнату своей дочери Жанель, уехавшей учиться в Питер. Здесь стояли застеленная ярко-розовым пушистым покрывалом кровать, письменный стол-книжка и старый комод с железными ручками. Окно выходило в пустынный двор, где бродил мальчик, время от времени бросая мяч в баскетбольную корзину. В первый день ели то, что привезли от абики: беляши, айран, огурцы с помидорами. Во второй приготовили борщ. Румия помогла нарезать капусту и зелень. — Нам это на неделю! В городе горячее варят только по выходным, в остальные дни некогда, — Мадина попробовала бульон и добавила соли. — И вообще, за фигурой надо следить! Ты-то у нас худенькая, а в моем возрасте, — она втянула живот, — полнеют даже от воздуха. Румия оглядела стройную фигуру тети, пытаясь увидеть хоть один изъян. Ей хотелось быть такой же красивой и так же легко заговаривать с любым прохожим. Во время прогулок она смотрела в окна зданий и пыталась вышагивать, гордо неся свое тело, как Мадина, которая без конца поучала: «Румия, не шаркай ногами!» «Не прыгай через канаву, обойди по дорожке». «Не "кушать", а "есть"!» «Боже, Руми, ну что за привычка показывать пальцем, ты не в ауле!» За следующую неделю она сшила Румие плиссированную юбку до колен и голубую блузку. Отвела в парикмахерскую, чтобы сделать короткую модную стрижку. Румие с новой прической было не очень комфортно, но Мадина знала лучше. Интересно, что сказала бы Айка? Подруга Айка решила учиться в Актобе на повара. — Колледж! — узнав об этом, усмехнулась Мадина. — ПТУ есть ПТУ. Придумали же! Раньше мы вообще говорили «каблуха» [6]. При этом ей нравилось, что пединститут переименовали в университет. Мадина помогала Румие во всем: оплатила подготовительные курсы, приносила на тарелке яблоки, когда та сидела над книгами, гоняла ее по таблице Менделеева, учила определять, с какой одеждой какую обувь носить и как не пропускать нужную остановку. На первый экзамен, по химии, поехали на троллейбусе. Румия повторяла про себя формулы, Мадина без умолку говорила, и впервые в жизни пришлось ее перебить: — Можно потише? Мадина удивленно посмотрела на нее, совсем по-абикиному поджав губы. Стало неловко, и Румию затошнило. — Я повторяла формулы, — виновато сказала она. — Ничего, это нервы, — Мадина сняла с ее блузки пушинку. — Ты все знаешь лучше других! От этих слов скрутило желудок. Приехали рано, но перед кабинетом, где шел экзамен, уже толпился народ. — Кто в первую пятерку? — выкрикнул бойкий темноволосый парень. Он запомнился еще с курсов, потому что задавал много вопросов. Четыре человека набралось сразу, потом все замолчали. Мадина сжала Румие руку. — Иди! Ни пуха! — К черту! — пролепетала та и вызвалась пятой. Через порог шагнула с правой ноги. В школе она сдала все экзамены легко, почти не волнуясь. Но тут медленно подошла к столу, еле переставляя ставшие вдруг тяжелыми ноги, осторожно взяла билет. — На вас лица нет! — сказала женщина из комиссии, похожая на актрису из фильмов 60-х годов: с высокой прической и тонкой черной подводкой, протянувшейся за уголки глаз. — Все нормально? Румия кивнула. Учителя в их школе никогда не называли учеников на «вы». — Мне сегодня больше обмороков не нужно! Тяните! Румия прочитала вопросы. — Можно сразу ответить? — Пожалуйста. Через пять минут женщина прервала ее: — Достаточно. Она что-то написала на листке и протянула. У Румии подкосились ноги, захотелось присесть. — Воду? — спросила женщина. Румия кивнула, едва отпила из протянутого стакана и вышла в коридор. — Ну что, строгие? Валят? Что получила? — раздалось со всех сторон. Румия дрожащими руками развернула листок. Буквы прыгали, и она никак не могла понять, где оценка. Мадина забрала у нее бумагу, быстро пробежала глазами и просияла: — «Отлично»! Умница! По толпе прошел восхищенный вздох. На биологии Румия волновалась меньше и сдала ее тоже на «пять». Третьим значился диктант по русскому — по нему она впервые в жизни получила «четыре», в сомнениях поставив запятую не там. Мадина первой углядела в списках поступивших фамилию «Сеитова»: — Румия, золотце! Абика будет гордиться! Всем расскажу, что моя племянница учится в университете. Наши гены! Тем же вечером Румия написала письмо: Привет из Оренбурга, моя милая Айка! Можешь меня поздравить, я поступила! Хотела приехать домой до учебы, но абика сказала не тратить деньги. Пока буду жить у тети Мадины. А ты как? На дискотеки ходишь? Кого видела из наших? Пиши. Твоя Румия 6. Слово распространено в Самарской и Оренбургской областях, происходит, предположительно, от сокращения «КОБЛ» — «Куйбышевское областное (управление профтехобразования)». 5. Путь, ведущий к Всевышнему… (искаж. от «Сиратал Мустахим»); слова из мусульманской молитвы, которые ничего общего со словом «сирота» не имеют. 4. Традиционный вид народного творчества у казахов (көрпе); покрывала на пол, нары или скамьи. Корпешки шьют из разноцветных лоскутов и набивают шерстью или другими материалами. 3. …побирушка. 2. Здесь: дед (тат.); пожилые женщины иногда называют так своих мужей. 1. Как русская. — Здесь и далее приведен перевод с казахского языка, если не указано иное. — Прим. ред.