В общей сложности антология, посвященная Джейку, собрала тридцать две заявки, каждая из которых требовала отдельной переписки по электронной почте (а в некоторых случаях и мучительных телефонных разговоров) с «Писателями Рипли», и этот опыт вызвал у Анны такое сочувствие к покойному мужу, какого она от себя не ожидала. Что могло выйти из этих людей, хотя бы даже с наилучшим преподавателем? Один из них писал серию детективных романов, построенных каким-то образом по «нумерологическим принципам». Другая – бесконечные «беллетризованные мемуары». Некто из Монтаны по имени Ричард Розен – по телефону от него разило безумием – сказал, что он каким-то образом (Анна подумала, что, возможно, не так поняла его) переписывает «Отверженных», но только «исправляя ошибки» Виктора Гюго.

Помимо студентов Джейка, ей написали несколько коллег-преподавателей ее покойного мужа: поэтесса Элис из Балтимора и беллетрист Брюс, который сообщил, что раз в году они с Джейком пропускали по пиву в «Рипли Инн», и это было главным событием его летнего отдыха. Также ей написал некий Фрэнк Рикардо, который назвал себя «мультижанровым» писателем и жирно намекнул, что Анна должна была о нем слышать. (Оба мужчины поинтересовались, предназначена ли антология только для студентов Джейка.) Но опять же, никто из них не показался ей внушающим тревогу. Никто ни слова не сказал о некоем студенте, который на семинарах перетягивал все внимание на себя и чья недописанная книга могла бы стать международным бестселлером не хуже «Сороки» (и, кстати, с таким же сногсшибательным сюжетом). Ни слова о ком-то, кто расточал роковое обаяние, намекая на свое грядущее величие. Складывалось впечатление, что Эван Паркер вообще не поступал в Рипли, не посещал семинаров и не выпивал после занятий в «Рипли Инн» с другими студентами, обсуждая чей-нибудь рассказ. Никто не вспоминал ее брата. Даже вскользь, даже в том обезличенном виде, в каком это сделал Мартин Перселл, обмолвившись по телефону об одном талантливом, но невезучем романисте, которого не стало вскоре после окончания их курса. Никто из студентов ее мужа не высказал предложения, к примеру, дополнить эту антологию кратким посвящением их собрату по перу, покинувшему этот мир. Никто не вспомнил об отрывке его недописанного романа, который они обсуждали в классе или упоминали в разговоре с кем-то как нечто выдающееся. Ни один человек не сделал ни единого намека на то, что Эван Паркер вообще существовал, не говоря уже о том, что он входил в число «Писателей Рипли», физически или виртуально. Неужели ее брат хоть раз в жизни умудрился остаться настолько неприметной фигурой? Или же эти начинающие писатели были просто слишком увлечены перспективой собственной публикации, чтобы вспомнить о второй потере в их маленьком кругу, о трагедии молодого писателя, который – в отличие от Джейка Боннера, удостоенного наивысших почестей, какие только могут предложить издательства, – даже не закончил роман, не говоря уже о том, чтобы представить его миру.

Нельзя было сказать, что они не замечали других писателей, кроме себя, – вовсе нет! Кое-кто из тех, с кем беседовала Анна, упоминал парня, повернутого на Гюго, автора «беллетризованных мемуаров» и одну даму, которая, очевидно, обогатила английскую словесность «спелыми дыньками» (в качестве эпитета для описания груди мертвой женщины). Но чтобы хоть кто-то обмолвился о неотразимом инфантиле, писавшем роман о матери, которая убивает собственную дочь, а затем выдает себя за нее? То есть такой роман, который, скажем прямо, не мог не запомниться. И который, между прочим, имел немало общего с сюжетом мирового бестселлера одного известного автора, изданного всего через несколько лет после его кончины.

Ни гу-гу.

Ни следа воспоминания, ни даже смутного, но стойкого впечатления.

Приходилось признать, что ее брат твердо решил не делиться с другими студентами сюжетом своего поразительного романа. Вопреки своей натуре, он не стал светить свои карты. Это ужасно обламывало. Ее-то уж точно.

А затем, по прошествии примерно месяца после того, как поток заявок иссяк, Анна получила очередной конверт из плотной почтовой бумаги. Без обратного адреса, без письма, без какой-либо записки, но с почтовым штемпелем Берлингтона, штат Вермонт. И в этом конверте лежала самая ненавистная ей глава этого ненавистного романа, глава, которую она надеялась никогда больше не видеть и не вспоминать. Теперь же она собралась с духом, чтобы перечитать ее, на случай если сможет заметить что-то новое в том положении, в котором находилась с некоторых пор. Как если бы этот роман не был основан на реальных событиях, иначе называемых правдой.

То, что случилось той ночью, случилось потому, что так решила Диандра. Кто знает, как давно она положила глаз на Перри Донована, игравшего в футбол с Итаном? Перри был лучшим другом ее брата с начальной школы, с того лета, когда они стали скаутами-волчатами[39]. Тихий парень из большой семьи, выросший в шумном доме, полном детей, в основном старше него. Отец держал молочную ферму к северу от Регби, и Перри отличался характерной для фермера стойкостью к ранним вермонтским утрам, что помогало ему на футбольном поле.

В основном оба футболиста отдыхали в доме Донованов, где в подвале был установлен бильярдный стол и большой настенный телевизор. (Итан, который периодически встречался в школе с одной из старших сестер Перри, близко познакомился с подвальными диванами.) Перри был покладистым другом и в основном позволял Итану брать инициативу на себя, будь то в футболе, учебе или тусовке. Что раз-другой, надо признать, приводило к курьезным ситуациям, когда они, к примеру, «позаимствовали» результаты контрольной по химии у девушки, с которой встречался Перри (она была на год старше, и у нее осталась тетрадка за прошлый класс), или когда они свистнули несколько бутылок пива из магазина в городе, просто потехи ради, и их застукала жена одного гвардейца штата Вермонт. К счастью, их отмазал отец Итана.

Родители Итана не так уж часто уезжали из дома, но когда это случалось, двое друзей старались не упустить такую возможность. Весной, когда Итан заканчивал выпускной класс, его отец повез мать в Бостон на какие-то обследования в одну из тамошних специализированных больниц, и он не преминул воспользоваться возможностью пригласить к себе друзей. Формально он должен был присматривать за Диандрой, но в практическом отношении это мало что значило. Диандра в основном сама заботилась о себе в плане еды, сама вставала по утрам и сама же собиралась в школу. Дома она все время проводила в своей комнате, расположенной за кухней, чуть дальше по коридору, делала уроки за маленьким письменным столом и почти не выходила. Единственное, что им приходилось делать вдвоем, это ездить на машине между домом и школой, потому что Диандре было пятнадцать и у нее не было водительских прав, не говоря о собственной машине. Эти поездки занимали около десяти минут в один конец и проходили в полном молчании. Трудно сказать, кого из них это устраивало больше.

До той вечеринки Итан понятия не имел, что Диандра питает какие-то особые чувства к его другу. Обладатель широкой спины и вьющихся рыжих волос, Перри был симпатичным парнем, и хотя он не выделялся интеллектом, все считали его славным малым, который ни о ком не скажет плохого слова. Как результат, Перри пользовался большой популярностью у девушек. Каждая вторая в их классе была бы рада встречаться с ним, если уже не встречалась, и все девушки в школе улыбались при встрече с ним. Он мог выбрать любую из них – и довольно долго так и делал.

В тот вечер Итан пригласил к себе человек шесть, но, учитывая, что это была старшая школа, всего набралось около двадцати. Большинство из них были близкими друзьями и вместе играли в футбол, и никто не пришел с пустыми руками. Атмосфера была ламповой, что, кроме прочего, смягчало бардак в доме от такого количества людей, и большинство из них стекалось в гостиную, передавая друг другу травку или пиво. Вечер не обещал перерасти во что-то разнузданное, потому что на следующий день надо было идти в школу, и хотя для большинства друзей Итана это не имело значения, на выходных ожидался футбольный матч, большой матч против главного соперника их школы, так что даже ребята, которые чувствовали себя несокрушимыми, понимали, что им нельзя растрачивать силы.

Боˆльшую часть вечера Диандра сидела в своей комнате, но потом Итан стал замечать, что она то и дело прохаживается мимо гостиной или стоит в дверях, упершись рукой в бедро и сверля всех взглядом. Сверление усиливалось по мере того, как уменьшалось количество людей, но не громкость музыки. Сперва Диандра оставалась в школьной одежде, джинсах и свободной белой рубашке, но потом Итан отметил, что она переоделась в ночнушку, одну из тех хлопчатобумажных ночнушек в цветочек, которые также носила их мать. И хотя гостиная была не по пути от спальни сестры на кухню или в ванную и у Диандры не было причин маячить в дверях гостиной, занятой друзьями брата, до Итана стало доходить, что его сестра всерьез интересуется ими.

– Чего тебе надо? – сказал он в какой-то момент.

Диандра сказала, что ей надо, чтобы все разошлись по домам. Она пыталась учиться.

– От работы кони дохнут, – заметил кто-то из его знакомых футболистов, и все засмеялись.

А еще она хотела, чтобы пара, занявшая комнату через коридор от ее собственной, перестала шуметь.

– Это добавит тебе знаний, – сказал кто-то из ребят.

– Знания – сила, – сказал еще кто-то.

Комнату занял футболист по имени Джона со своей девушкой.

– Если там скрипит кровать, постарайся не мешать, – засмеялся кто-то.

– Я пытаюсь учиться, – сказала Диандра.

Так продолжалось не меньше часа.

– Вот же гадюка, – сказал Джона, вернувшись в гостиную. – Барабанила в дверь.

– Надеюсь, вы мне сочувствуете, – сказал Итан. – Вы-то просто в гостях. А я с ней живу.

Люди начали расходиться около девяти вечера. К десяти с Итаном в доме сидели только его кореша. К полуночи разошлись все, кроме Перри, который уже сказал родителям, что останется на ночь. Итан достал из заначки бутылку «Джека Дэниелса» и принес из кухни стаканы. Через несколько минут Диандра была тут как тут.

– Вы будете убирать за собой? – сказала она.

Придираться к брату было для нее обычным делом. Но на этот раз ее совсем переклинило.

– Я все сделаю, – сказал Итан. – Не забивай свою головку.

Когда она ушла, громко топая, Перри сказал:

– А она не может просто успокоиться и лечь спать?

Итан посмотрел на друга и до него начало доходить.

– Чувак, – сказал он. – Ты ей нравишься. Вот в чем дело.

Перри усмехнулся.

– Да ну, – сказал он.

– Нет, серьезно. Это же очевидно. Она даже в ночнушку переоделась, специально для тебя.

Они осушили по второму стакану «Джека».

Им надо было обсудить проблемы. Итан опасался завалить один из итоговых тестов. Училка французского не была футбольной фанаткой. А Перри хотел порвать со своей девушкой, но она все время плакала, даже когда все шло хорошо.

– Просто скажи ей: «Знаешь, мы дошли до финиша».

– Я пытался. Она так расстроилась. Все ее подруги стали слать мне записки. А еще она мне ничего не позволяет. Религиозная такая.

Итан постарался проявить сочувствие. Сам он никогда не попадал в такую ситуацию.

– Ты достоин лучшего. Достоин девушки, которой по-настоящему нравишься.

Тут снова возникла Диандра, на этот раз встав в дверях, расставив ноги и уперев руки в бедра. Она так стояла, что свет из коридора, падавший сзади, почти просвечивал ночнушку. Безусловно она знала, что делала.

– Вы могли бы хотя бы убавить музыку? Я пытаюсь спать.

Итан заметил, что Перри смотрит на ее ноги.

– Эй, Диандра, иди-ка к нам, – сказал он.

К великому изумлению Итана, она задумалась. А затем со значением посмотрела на Перри. На нее что-то нашло. На глазах у Итана сестра шевельнула бедром, чуть изогнувшись, и так замерла. Он нередко видел девушек в такой позе, но не сестру. И тогда он понял, что она такая же, как все.

– Ладно, – сказала она и вступила в комнату, в одной ночнушке, скользящей по ее ногам.

Да еще с распущенными волосами. Обычно она собирала их в пучок. Но не сейчас.

– Извини, что мешали тебе спать, – сказал Перри, но Диандра посмотрела на него с таким недоумением, как будто не жаловалась на шум весь вечер.

– Да ничего. Я не занималась ничем важным.

– Твоя учеба – это очень важно, – сказал Перри. – Ты умная девушка. Все так говорят.

Диандра взглянула мимо него на брата. Она смерила Итана одним из своих фирменных взглядов. Она ничего не сказала, но смысл был ясен: «Только не мой брат».

– Хотел бы я быть умным, – добавил Перри. – С радостью бы в колледж поступил.

– Конечно, тебе надо в колледж! – сказала Диандра так, словно была их ровесницей, если не старше. Она даже говорила с ним свысока. – А почему нет?

Перри пожал плечами. Он уже залил в себя два «Джека», а до этого скурил где-то полкосяка, но все понимал. Даже слегка покраснел.

– Не впишусь, наверно. К тому же отец на меня рассчитывает.

Один из его старших братьев служил в армии, а другой не собирался задерживаться на ферме. Больше мужчин в семье не было.

– А стоило бы делать то, что ты хочешь. Это твоя жизнь.

Перри покачал головой. С минуту Итану казалось, что он сам сейчас пустит слезу. Но это прошло.

– Тебе самой сколько, Диандра?

Ей было пятнадцать. Почти шестнадцать.

Неожиданно он понял, что не хочет больше этого видеть. Может, ему дали по шарам два «Джека», а может, мысль о том, что, очевидно, задумала его сестричка, но его стало подташнивать. Он понимал, что должен что-то сказать другу, предупредить его, что Диандра вовсе не та девушка, которая сейчас воркует над ним, делая вид, будто ее волнуют его проблемы. Она всегда мутила какие-то схемы. Всегда преследовала какие-то цели. А все, что вставало между ней и ее целью, в лучшем случае игнорировалось, а в худшем – устранялось.

– Чувак, – сказал он, но Диандра срезала его одним из своих взглядов. – Чувак, – попытался он снова, – нам пора закругляться.

– Я в порядке, – сказал Перри. – Может, я еще тут потусуюсь. Посмотрю на жизнь глазами десятиклассника.

– Я бы не советовал, – попытался Итан.

Он уже махнул рукой. Он знал, что это бесполезно, если она что-то решила. Ночнушка Диандры застегивалась на пуговицы на груди, и Итан впервые видел, чтобы столько пуговиц оказалось расстегнутыми. Опять же, раньше он толком об этом не думал. Она подобрала ночнушку и забралась на диван с ногами.

– Можно мне тоже стаканчик? – сказала его сестра.

Она указала на бутылку «Джека». Перри взглянул на него.

– Я не знаю.

Итан встал на ноги.

– Я иду спать. Смотри мне тут.

– Сам смотри, – отрезала Диандра.

Она взяла его пустой бокал и протянула Перри. Итан больше не хотел на это смотреть.

Он поднялся в свою комнату и повалился на кровать, даже не сняв одежды. Он подумал, что, если не слышит чего-то из-за музыки, можно считать, что ничего такого внизу не происходит, и все в порядке. Значит, можно спать, и он даже уснул, даже несмотря на то, что в какой-то момент музыка стихла и ему стало все слышно, только звуки доносились не снизу, а из родительской спальни напротив его собственной. Так громко. Так близко. И совершенно намеренно. У нее ведь была своя комната внизу, но нет, она привела Перри сюда. Решилась бы она на это, если бы он ничего не узнал?

Если там скрипит кровать, постарайся не мешать.

Так оно и было, он точно знал, и потому его тошнило. Он ни слова не скажет Перри, хотя их дружба уже не будет прежней, чего в значительной степени и добивалась его сестра. С Диандрой он также не станет касаться этой темы, даже после смерти Перри. Но они оба знали о том, что случилось той ночью и кто отец ее ребенка.

Внизу последней страницы была приписка черной шариковой ручкой:

«Хотя бы эту главу твой муж не содрал».

На миг у нее перехватило дыхание.

Но затем, когда первое впечатление улеглось, она стала убеждать себя, что это послание, каким бы ядом оно ни сочилось, было все-таки по-своему обнадеживающим, во всяком случае, в том, что касалось ее главного страха. При всей язвительности этой приписки и несмотря на то, что в ней содержалось обвинение гораздо отчетливее предыдущих «Узнаешь?» или «Слишком близко, чтобы спать спокойно?», внимание явно фокусировалось на писательских преступлениях Джейкоба Финч-Боннера, а не на чем-то, что могла совершить она под своей прошлой личиной.

Когда она прочла «Сороку», ее несколько успокоило, что история ее беременности, изложенная в романе, далека от правды. Джейк придумал для своей героини, Саманты, местного Гумберта Гумберта, развратного трактирщика из соседнего городка. Эван, однако, располагал гораздо более точными сведениями, и хотя этот ужасный отрывок представлял собой грубое искажение действительности, он был точен в действующих лицах, времени и обстановке.

Позже в рукописи, когда речь пойдет о смерти «Перри», ее брат выдаст еще одно приближение к правде, однако там, в отличие от вечеринки, его на самом деле не было. На самом деле, он разделался с этим событием наспех и обтекаемо, без чего-то такого, что выходило бы за рамки типичных, даже тривиальных для штата Вермонт обстоятельств: малолетний водитель, обледенелая дорога. Он даже опустил такие существенные детали, как то, что в машине «Перри» за рулем была «Диандра», и что «Перри», сидевший на пассажирском сиденье, не пристегнулся. Это ее заинтересовало. Неужели Эван все-таки мыслил как писатель? Неужели он решил, что неслучайный несчастный случай превысит допустимое в одном романе количество гнусных преступлений, пусть даже в романе с такой откровенно зловещей антигероиней, как… она?

Возможно, он, вопреки обыкновению, сомневался или, опять же вопреки обыкновению, не решался бросить ей такое обвинение. В этом и состоит особенность личного опыта. Вы можете строить любые предположения. Можете сочинять. Можете предполагать. Что и проделывал Эван, причем не раз. Но вы не можете знать наверняка.

Так, начальник пожарной охраны не знал наверняка, как ей и ребенку удалось выжить после отравления угарным газом, стоившего жизни ее родителям. Родители, конечно, были уже в возрасте и не отличались здоровьем. (Ее мать, которая прошла курс химиотерапии после того, как двумя годами ранее у нее диагностировали рак молочной железы, была явно нездорова. А отец всю жизнь курил.) Кроме того, в комнате, которую она делила с дочерью, было открыто окно, так что ей, безусловно, повезло. Но все равно той ночью могли заснуть и не проснуться все четверо, а не только двое. Попробуй пойми, как так вышло?

Что же касалось человека, с которого Эван списал «Перри», в происшествии, унесшем его жизнь, было еще меньше свидетелей: она сама и Патрик Бессетт в его машине на темной вермонтской дороге в конце зимы, после дождя и заморозков. Патрик вынудил ее сесть в свою машину, приехав за ней в школу после вечернего внеклассного собрания. Она ждала брата, в обязанности которого входило подвозить ее, и ни за что не согласилась бы сесть к Патрику, не условившись заранее. Ему пришлось пустить ее за руль. Потому что, как она ему сказала, воспользовавшись случаем, она училась водить и нуждалась в практике, однако ее слова расходились с ее намерениями. Да, она была именно настолько несчастна и именно настолько ненавидела всех тех, кто привел ее к такой беспомощности. И Патрик уважил ее просьбу, поскольку очень хотел поговорить с ней и считал, что ее беременность (теперь уже было ясно, что это не просто сплетни) – это тема, которую им нужно обсудить, и что он имеет право обсудить это с ней. Но она не хотела ничего обсуждать с Патриком. Ей было тошно находиться рядом с ним, и она не сводила глаз с темной дороги, старательно высматривая гололед, ведь незнание дорожных правил не отменяло того, что она была уроженкой Вермонта, и кроме того – шестнадцатилетней жертвой принудительной беременности, возникшей в результате принудительного полового акта, известного также как изнасилование, а ее родители накануне сообщили ей, что ни то, ни другое не предусматривает смягчения последствий, даже после того, как родится ребенок. Нежелательный акт. Нежелательная беременность. Нежелательное материнство.

Как и в случае с открытым окном в ее спальне год спустя, в тот момент ее мало волновало, переживет ли она эту поездку по коварным вермонтским дорогам.

Но она выжила, как выжил и нежелательный плод, который станет со временем ее дочерью по имени Роза. А Патрик Бессетт, отец этого нежеланного ребенка, умер. Попробуй пойми, как так вышло?

«Хотя бы эту главу твой муж не содрал».

Пусть это и было гнусным вторжением в ее частную жизнь, Анна была рада, что издевательская приписка касалась писательского вероломства Джейка. И это убеждало ее, что последняя грань, разделяющая ее личину вдовы Джейка и ее личину сестры Эвана Паркера – реальный и реально пострадавший человек, – пока что вне опасности. Кто бы ни прислал эти страницы, он еще не знал о ее связи с Эваном Паркером, писателем, которого обокрали, однако этот некто, как он сам сказал, подошел к правде слишком близко, чтобы спать спокойно. И с этим пора было кончать.

После нескольких недель бессонницы она могла представить одного-единственного человека в роли этого таинственного злопыхателя, единственного правдоподобного кандидата – Мартина Перселла. Все это время он сохранял подобострастие и пылкую услужливость, но за ними мог скрываться гнев, порожденный общением с ее братом, как в Рипли, так и после, в Ратленде или Берлингтоне. Они могли перезваниваться или обмениваться сообщениями, поскольку оба были собратьями по перу или считали себя таковыми, так что у них были все основания вести литературную переписку, открывая друг другу души. В любой момент – в электронном письме, за кружкой пива, после концерта – Эван Паркер мог передать Перселлу экземпляр своего великого романа, этого грязного пасквиля, перевиравшего историю ее жизни.

Она не знала наверняка, так ли это. Но настало время выяснить истину.