— И что, это все? — после небольшой паузы спросила Таня. — Больше к этой теме не возвращались? Худой-то, между прочим, тоже не нищий, по крайней мере, мог бы в городе купить нормальную квартиру. А и правда, смотри-ка ты, я раньше никогда и не задумывалась! Он же у нас живет, как приживалка. Я понимаю, он, конечно, Вовкин друг, да еще и начальник охраны, вроде как должен быть всегда рядом. Но не до такой же степени, чтобы не иметь собственного жилья и семьи! Нет, нам он не мешает, слава Богу, места всем хватает, но все-таки…
— Вот и я о том же, — грустно поддакнула Сима. — Сколько раз я ему это говорила… А он: "Я не могу жену привести в захудалую квартиру"! Потом начал оправдываться тем, что не хочет чувствовать себя уязвимым. Говорит: "Пока я один, мне ничего не угрожает. Ты же видишь, что в мире творится. Бизнесменов отстреливают, как китайцы воробьев! А я себе не могу позволить такую охрану, как Дрибница, чтобы быть уверенным в твоей безопасности". В общем, по всему выходит, что жениться он не может до тех пор, пока его материальное благополучие не достигнет таких же высот, как и дрибницинское, чтобы он мог построить себе такую же крепость для моей безопасности и нанять полк охраны с той же целью. Так что, видимо, ждать мне еще долго… Я уж подумываю, не родить ли для себя… Ой, извини…
— Ничего, — Тане стоило неимоверных усилий сдержаться, не отомстить прямо сию минуту, безоткладно. Но нет, так она не успеет насладиться местью. Рано, еще слишком рано… — Для себя родить ты всегда успеешь, что ж крест на себе ставить в двадцать восемь лет? Да и Худой тебя любит. Конечно, все его отговорки — сказки, шиты белыми нитками. Хотел бы — женился бы вообще без копейки денег! Нет, тут, я думаю, другое. Он, видимо, из той породы мужиков, которые панически боятся привязать себя к одной женщине. При этом он тешит себя мыслью, что не так уж и привязан к тебе, что, может быть, завтра он встретит другую, а на самом деле давно и навечно любит тебя, только сам себе боится в этом признаться. Это, кстати, не такая уж редкая порода, скорее, даже очень распространенная. Если его не взять в оборот, он может так жить с тобой до самой пенсии. Самое интересное, что ты его наверняка вполне устраиваешь во всех смыслах, и другую искать он не собирается. Просто такая натура странная. Тебе надо быть с ним очень осторожной. С одной стороны, ты не можешь себе позволить всю жизнь ждать, когда он, наконец, соизволит жениться. Время уходит, с каждым годом твое тело все дальше отдаляется от идеального для родов возраста. С другой — нельзя перегнуть палку. Он может испугаться нахрапа, если ты возьмешься за дело слишком рьяно. Ты капай ему на мозги потихоньку, исподтишка, но не ставь никаких условий. В общем, все то же самое, что и раньше, только можно бы добавить еще немножко ласки. Околдуй его, заставь понять, что без тебя он пропадет. И тогда женится — а куда ему, собственно говоря, деваться? Женится как миленький!
Потихоньку, вроде незаметно, подкрался маленький юбилей — пятилетие совместной жизни супругов Дрибница. Втайне от Татьяны Володя организовал крупномасштабное мероприятие с вывозом гостей на два дня в приватный дом отдыха со скромным названием "Морской". Дом отдыха располагался на живописном островке в пригородной зоне. Пологие склоны острова и мелкопесчаные золотистые пляжи, высокие океанские волны со стороны открытого моря и практически гладкая, зеркальная вода со стороны, обращенной к берегу, высокие прямые сосны и вычурно изогнутые кедры и пихты — в общем, райский уголок. Вдобавок к природным прелестям, на островке расположился уютный белоснежный трехэтажный отель с номерами "люкс" и обслуживанием высшего класса. К услугам отдыхающих были теннисные корты, массажный и грязелечебный кабинеты, сауна, бассейн и солярий для тех, кто предпочитает натуральному загару искусственный. Среди друзей и соратников по бизнесу присутствовали и родственники с обеих сторон: старшие Дрибницы, Володина сестра с мужем и дочерью, Сашка Чудаков с супругой Лилей и, конечно, Ада Петровна с Сергеем.
Таня старалась избегать тесного общения с родственниками. Рассказывать Вовиным родителям обо всех своих бедах было бессмысленно: во-первых, вряд ли поверят, ведь, как водится, "их сын самый лучший, самый-самый, и натворить таких дел не мог просто потому, что не мог натворить такого никогда и ни при каких обстоятельствах", а во-вторых, самой больно было вспоминать о тех страшных месяцах истязаний, растянувшихся едва ли не на год. Со своей же матерью, прекрасно знавшей правду, говорить не хотелось категорически именно в силу ее знания и непринятия мер к спасению дочери от взбесившегося ревнивца. О Сереге же и говорить нечего. Собственно, его и Дрибница не очень-то хотел приглашать, но Вова был очень осторожным человеком: "Не плюй в колодец", как говорят. Ведь понадобился же ему Серега однажды, как знать, а вдруг вторично пригодится? Пьянь, конечно, последняя, да и по сути полное дерьмо, да кто знает, что там, за поворотом…
Были среди гостей и ближайшие Танины подруги. Сима словно прилипла к Худому, ни на шаг не отставая от любимого. Луиза же появилась с третьим уже мужем. Как и второго, Таня его практически не знала. Она едва успевала отслеживать новые Луизины фамилии: изначально Шкварюгина, потом недолго мадам Бубликова, в следующий раз столь же недолго Борзиянц, а ныне, уже почти год — Сюсченко. И вслед за собой перетаскивала на каждую фамилию маленькую Гайку.
Луиза довольно редко появлялась на пороге Таниного дома. Как и прежде, она в основном объявлялась тогда, когда в очередной раз стояла на грани разорения. Правда, теперь она уже не торговала на базаре. Нынче она стала "крутой" бизнеследи: по-прежнему моталась за шмотками в Китай, но на базаре имела уже не пол-лотка, как некогда, а целый контейнер, в котором своеобразным семейным подрядом трудилась на благо единственной дочери мама Роза. Луиза любила жить на широкую ногу, на каждом шагу изображая из себя самую что ни на есть новую русскую. Правда, проявляла свою принадлежность к клану "избранных" довольно оригинально, не понимая, насколько смешно выглядит в нелепых попытках казаться чем-то большим, нежели была на самом деле. Любила шикануть приблизительно следующим образом. Проходя с подругами мимо ларька с сигаретами-шоколадками, заказывала себе громко, чтобы слышали все: "Мне, пожалуйста, "Орбит" без сахара. Девчонки, а вам что? Заказывайте: "Марс", Сникерс", "Баунти"? Не скромничайте, я плачу". Дитя рекламы! Наивное, нелепое, не слишком разумное. Употребляла только те товары, что чаще других рекламировали по телевизору, не вдаваясь особо в тонкости, существует ли "Орбит" с сахаром, а батончик "Марс" с тонким слоем шоколада. И одеваться любила во все яркое и модное, совершенно не переживая о том, что модная шмотка может совсем не так смотреться на ее коротеньком пышном теле, как на высокой стройной манекенщице. Вот и на юбилей Дрибниц заявилась в модном черном трикотажном платье китайского ширпотребовского изготовления, весьма карикатурно обтягивающем крутые Луизины бедра и огромную, слегка обвислую грудь. А разрез, который должен был бы эротично приоткрывать при каждом шаге стройную ножку, на ее толстых ляжках превратился в фигурный круглый вырез, практически оголивший и выставивший на всеобщее обозрение целлюлит в дешевых колготках. Но Луиза этого не замечала, как и удивленные и насмешливые взгляды, и несла себя гордо, еще более утверждаясь в собственной значимости среди таких важных Дрибницынских гостей, мужественно перенося июньскую жару и проклиная толстый синтетический трикотаж.
Таня же в этот день выглядела замечательно. Подаренный любящим супругом специально к этому дню костюм нежно-персикового цвета смотрелся на ее тонкой фигурке великолепно: длинная, до самых щиколоток, полупрозрачная юбка волновалась при каждом шаге летящими фалдами, короткая ажурная блузка так аппетитно приоткрывала тонкую полоску нежного сливочного тела, что не только Дрибница и Худой впадали в отчаяние от вожделения. Босоножки на высоком тонком каблуке делали и без того изящные Танины ножки шедевром великого мастера, а венчала все это великолепие светло-русая очаровательная головка с широко распахнутыми зелеными глазами.
Второй подарок мужа Таня демонстрировать не стала: ни к чему это, не пристало ей, как Луизе, хвастаться достатком. В сумраке утренней комнаты ее взгляду предстала любовно преподнесенная Володей скромная коробочка, обтянутая золотистой парчой. В ней на синей бархатной подушечке красовалось шикарное колье, усеянное разнокалиберными бриллиантами. В самом центре сдержанно посверкивал каплевидный камень размером с крупную вишню…
Третий подарок скрыть было сложнее — такой в сейф не спрячешь. Во дворе блестела белым перламутром красавица БМВ, переплетенная широченной целлулоидной лентой, завязанной кокетливым бантом на крыше машины. Таня сдержанно поблагодарила Дрибницу, заметив, что вряд ли сможет воспользоваться его подарком.
— Это почему же? — удивился тот.
— Разве ты позволишь мне водить машину?
— Зачем? У нас что, мало народу? Тебя же Худой возит. Если что — наймем другого водилу…
— Тогда пусть Худой и благодарит тебя за подарок…
Все объяснения мужа она пропустила мимо ушей — зачем вникать в то, что давно известно? Конечно, он не может рисковать ею, а значит, не может позволить ей водить машину самой. Он не может отпускать ее одну, без охраны, а значит, Худой с еще парочкой верзил должен быть рядом с ней постоянно. А уж коли Худой рядом — он и будет водить ее машину. Все просто и понятно. И Таня даже не стала злиться. Да, все очень просто. Просто надо выждать какое-то время. А потом уж она будет делать то, что захочет. И непременно научится водить машину.
Веселье было в полном разгаре. Народ как раз достиг той кондиции, когда человек перестает слишком критично относиться к себе и к окружающим, а стало быть, становится самим собой. Шампанское, коньяк и водка лились рекой, живая музыка раззадоривала еще больше, ноги практически сами пускались в пляс. Таня тоже позволила себе расслабиться. Сколько можно — одна и одна, круглосуточно наедине со своими мыслями, даже если рядом Дрибница или Худой. Она так устала от вынашиваемых планов мести, от маски вечной страдалицы, которую она на себя надела. Ей уже порядком надоело затворничество, надоело без конца пилить Дрибницу, наказывать его за тот страшный год. Ей так хотелось быть просто ЖЕНЩИНОЙ, отдаваться мужу в собственное удовольствие, перестать изображать из себя бесчувственную куклу. Да, Дрибница — гад, подлец, мерзавец! Но ведь когда-то ей было с ним так хорошо. Неужели теперь до последнего вздоха она останется мраморной статуей, фригидной и мало пригодной для жизни? Ведь тело-то молодое, сама природа требует жить, жить по-настоящему, во всех смыслах этого понятия! А душа? Душа-то ведь тоже желает так многого, хочется любить и быть любимой, простить и не думать больше о мести…
Таня не знала, да собственно, и не старалась понять, действительно ли она готова простить Дрибницу, или это только действие алкоголя. Но сейчас, сию минуту, ей хотелось забыть тот страшный год, забыть почти лишающий надежды приговор врачей. Жить, жить! Пить вино и танцевать, радоваться жизни, смеяться и плакать, и любить, любить! Научиться вновь ЧУВСТВОВАТЬ! Ах, до чего приятно кружиться в дикой пляске, отстукивая тонкими каблучками: "Жить, жить, жить"…
Дрибница ни на минуту не оставлял Таню без внимания. Привычно ледяная скульптура утром и днем, к вечеру она превратилась в молнию, девочку-вихрь. И пусть она медленно, но верно приближается к тридцатилетию, она все равно для него девочка, она всегда будет его девочкой! Девочкой-вихрем, девочкой-ветром, девочкой-птицей, девочкой-кошкой… Девочкой с глазами цвета осоки, самой сладкой, самой любимой, единственной на всем белом свете.
Вова, как ребенок, радовался, наблюдая за поведением подвыпившей супруги. Он не видел ее такой долгих три года. Сейчас она была такая, как в лучшие их времена. Ах, как он любил вспоминать те годы! Какой же он дурак, как же он мог разрушить то счастье? Ведь он был тогда полностью, безоговорочно счастлив! Пусть говорят, что абсолютного счастья не существует. Им не повезло, раз так говорят. А Вова знает точно — есть оно, абсолютное счастье, есть! И было оно у него, целых два года безоговорочного, безудержного счастья. Да вот только удержать не сумел, поддался дикой, болезненной ревности. Может, он действительно дурак, и весь мир нынче живет иначе? Вот ведь Худой уже пять лет живет с Симой, не будучи женатым на ней. И ничего, не стыдно ни ему, ни Симе, вон как светятся оба после очередного свидания. Почему Чудакову не стыдно гулять от Лили, несмотря на то, что и она, и практически все об этом знают? Почему не стыдно было Тане объяснять ему, что ей уже двадцать три года и странно было бы, если бы к этому времени она оставалась девочкой? Почему не стыдно было Андрею припоминать, как называла его Таня в постели? Страшно — да, было, он чуть не обделался от страха, но стыда Дрибница в его глазах не заметил. Может, они все правы, и Дрибница действительно не от мира сего, заблудился во времени со своими доисторическими взглядами? Может, и не к кому ему было ревновать Таню? Подумаешь, назвала его пару раз Лёшиком. Но ведь он знал, он уверен был, что с момента создания их семьи не было у нее никого, не было и быть не могло! Чего же он бесился, к кому ревновал? К призраку? К ее видениям? К снам? Дурак, ах, какой он дурак!..
А Таня все кружилась и кружилась под музыку, и счастливая улыбка блуждала по ее лицу. Прикрылись мечтательно глазки цвета осоки, выбились непослушные прядки из прически, а Таня все кружилась по площадке, не замечая никого, не обращая внимания на других танцующих, все улыбалась чему-то… Вова долго боролся с собой, с неловкостью перед гостями. Потом плюнул на все, схватил любимую на руки и понес в свой номер под пьяное улюлюканье гостей.