В Серегины слова, пересказанные Таней матери, она тоже не смогла поверить. Да разве мог ее любимый сын сказать такое единственной сестре?! Нет, не мог! Но сказал:
— Знаешь, Ян, — он с раннего детства называл сестру Ян, как производное от обратного Янат. — Если бы я увидел, что тебя убивают или насилуют, я бы спокойно прошел мимо.
Он сказал это совершенно спокойно, без каких-либо эмоций, без рисовки и выпендрежа, и Таня поняла, что он не шутит. Да, он действительно пройдет мимо, если с ней что-то случиться. Больше того, он запросто и сам сможет организовать нечто подобное…
Личная же жизнь у Тани то бурлила полноводной горной речкой, то затихала морским штилем. Патыч все никак не мог смириться с тем, что ему так и не удалось затащить малышку в постель. Как же так, ведь все малолетки буквально в обморок падают от одного его взгляда, а эта пигалица — ни в какую! Он был унижен, посрамлен. Друзья-приятели, такие же недозрелые любители малолеток, не упускали возможности хохотнуть над несостоявшимся любовником, подкалывали пообиднее. Еще бы, ведь до сих пор в их стае Патыч считался самым непревзойденным совратителем. Только у него до сих пор не случалось проколов, только в его "личном списке" до сих пор не значилось ни одного прочерка. Ныне же ему отливалась вся прежняя заносчивость и гордыня перед друзьями. Теперь, каким бы количеством побед он ни похвастал, всегда с чьего-нибудь язвительного языка слетала фраза: "А как же Танька? Слабо?" Получалось, что действительно слабо. Гордого и упрямого Патыча буквально передергивало от этого слова, произнесенного в его сторону, так хотелось ответить: "Да раз плюнуть, да запросто!", и говорил поначалу, чем и вызвал целый шквал насмешек. Потому и приходилось ему периодически возвращаться к осаде непокоренной крепости, предпринимая все новые и новые попытки затащить крошку в постель.
Таню утомила беспрерывная борьба с Патычем. Выстояв очередной раз, в который уж раз распрощавшись с Патычем "навеки", она вздыхала спокойно и тут же забывала о его существовании. Но проходило несколько недель и Патыч вновь маячил на горизонте, поджидая Таню у школы. Девчонки вздыхали с завистью, глядя, как крутой парень сходит с ума от любви к их однокласснице. Где им, глупым и наивным, было знать, от какого рода любви сходит с ума этот красавчик! Таня же неразумным ровесницам правду не открывала: пусть завидуют, пусть думают, что он ее действительно любит. Придет время, сами узнают нелицеприятную правду жизни.
Воевать с Патычем было все труднее. Он становился настойчивее, методы соблазнения — изощреннее. И все сложнее Тане было отказываться от его ласк, от безумных поцелуев, отобранных силой в темном подъезде. Да, она по-прежнему уворачивалась от них, вернее, старалась увернуться, но все чаще ее попытки были тщетными и все меньше сил на сопротивление оставалось у нее. Иногда ей начинало казаться, что он и впрямь влюблен, ведь скоро уж год, как Патыч преследует ее, умоляет о встрече. И она уже таяла в его объятиях, уверенная, что — вот она, любовь! Но вновь шаловливые ручки Патыча пытались пробраться под кофточку, вновь незаметно во время долгого поцелуя расстегивали пуговки школьной формы, и в очередной раз она выгоняла Патыча "навсегда"…
Незаметно пролетел год. Вновь началась посевная, и опять приехали Голики в Нахаловку. Из машины вышла слегка повзрослевшая, но, в общем-то, мало изменившаяся Таня. Все такой же угловатый подросток, все такой же взъерошенный воробушек. И опять у Вовки валились из рук лопаты, сапки, грабли, опять от волнения першило в горле и слова не могли слететь с пересохшего языка. И снова никто, кроме его родителей, не заметил Вовкиного волнения. И никому невдомек было, как влюблен он в маленькую гостью. Только старшие Дрибницы многозначительно переглядывались между собой, в очередной раз обращая внимание на резкие перепады настроения сына, на то, как при появлении голенастой гостьи Вовка то краснеет, то бледнеет. Только поздно ночью, когда все в доме уже спали, они шепотом обсуждали неожиданную влюбленность сына в дочку Голиков. Их не насторожила эта любовь и вполне устроил Вовкин выбор.
В последнее воскресенье июня, в День Молодежи, Голики приехали домой поздно. Сергея с собой не брали — последнее время ему не нравилось ездить с родителями, он предпочитал проводить выходные с друзьями.
Ближе к вечеру теплая компания, как обычно, собралась у Сереги. Быстренько, что б не застукали внезапно вернувшиеся родители, оприходовали пару бутылок водки (как было не отметить такой праздник?) и пошли на дискотеку. По дороге прикупили еще винища, распили из горла прямо в парке. До дискотеки так и не добрались: Сундук, вечный зачинщик, задрался к другой компании, мирно выпивающей по соседству. Как водится, завязалась "мочиловка". Сам Сундук, заварив кашу, привычно сбежал: это был его излюбленный прием. Драться он не любил, зато любил устраивать мелкие и не очень пакости всем подряд, в том числе и собственным друзьям.
Драка, как драка, ничего особенного. Толпа на толпу, пьяные и те, и другие. В пылу борьбы Сереге под руку попалась опустошенная к тому времени бутылка. Недолго думая, он опустил ее на голову одному из противников.
…Совсем рядом вдруг раздалась переливчатая трель милицейского свистка и обе теплые компании со сбитыми кулаками и окровавленными физиономиями под белы рученьки были препровождены в отделение.
Был конец месяца, а у милиции существует свой план на раскрытие преступлений. А тут, как на тарелочке с голубой каемочкой — нате вам и преступление, и готовых преступников. Некоторым повезло — на момент преступления не исполнилось восемнадцати. Сереге же восемнадцать стукнуло четырнадцатого июня, а День Молодежи пришелся на двадцать седьмое…
Для Голиков настали черные дни. Сыночек-любимец сидит в городской тюрьме в ожидании суда. Из института поперли, не дожидаясь вердикта "Виновен". Все лето Голики искали пути, какими можно было бы вызволить великовозрастное дитя под подписку о невыезде. На решение проблемы ушло два с половиной месяца и море денег, но в начале сентября Сергей был дома.
Тюрьма Сереге не понравилась. Пару раз ему удалось передать оттуда письма. О, какие это были письма! Кричал, рвал родительские сердца словами: "Меня посадили с убийцами! Рядом со мной двадцать четыре часа в сутки находятся люди, лишившие жизни ближнего своего. Вытащите меня отсюда!" И еще один перл запомнила Таня из этих писем: "Ян, прости меня! Я всю жизнь называл тебя уродом, но этим уродом оказался я сам".
Пару недель по возвращении в родные пенаты Сергей вел себя тихо. Но надолго его не хватило. И вскоре Таня вновь услышала в свой адрес его излюбленную фразу:
— В семье не без урода…
— И этот урод — ты, — парировала Таня. — Это твои же слова, между прочим.
Сергей мерзко усмехнулся:
— Я писал их в минуту слабости.
В ноябре состоялся суд. Благодаря немалым финансовым вливаниям приговор Голик Сергею Владимировичу прозвучал не настолько сурово, как мог бы: два с половиной года работ на стройках народного хозяйства, или попросту "химии".
Вовку не особенно взволновала судьба Сереги. А чему удивляться — все к тому шло. Подобный образ жизни рано или поздно должен был привести его к подобному финалу. Что ж, он получил то, к чему стремился. А за что Вовка получил свой срок, свои два с половиной года?! Ведь теперь он был лишен возможности хоть изредка звонить или приходить в гости к Голикам. Не мог же он позвонить и пригласить к телефону Таню! Ведь Голики-старшие прекрасно знали его голос и сразу обо всем догадались бы. А это почему-то казалось Вове ужасно стыдным.
И долгих два с половиной года Дрибница был лишен возможности видеться с Таней хоть изредка. Ему осталась только надежда, что летом Голики опять привезут в его родную Нахаловку замечательную девочку Таню. И до самого лета он ждал, надеялся и верил. Лелеял свою мечту вновь увидеть возлюбленную.
А летом пришло разочарование: оказывается, Голики взяли дачный участок и теперь усиленно его осваивают. У них больше нет ни времени, ни необходимости приезжать в такую далекую Нахаловку…
С трудом пережив лето, к началу учебного года Вова вернулся в город. Еще в Нахаловке он дал себе слово, что непременно подойдет к Тане и пригласит ее в кино. И первого сентября, сбежав с двух лекций, Вовка пришел к Таниной школе.
Тупо стоять под школой не хотелось и он стал прогуливаться неподалеку туда-обратно. Так даже еще лучше. Он как будто случайно столкнется с ней, остановится поболтать, а потом позовет в кино.
День был солнечный и еще по-летнему жаркий, окна в школе были открыты и дребезжащий звонок, возвестивший конец первого учебного дня, было слышно далеко за пределами школы. Вовка с громко бьющимся сердцем всматривался в толпу школьниц, таких одинаковых в коричневых форменных платьях и нарядных белых фартуках. Какие же они еще маленькие!
Сердце вдруг остановилось — навстречу шла ОНА. Но как же он не предусмотрел такой возможности, что же теперь делать? — возлюбленная шла не одна, а в окружении таких же угловатых подружек. Стайка весело обсуждала первый школьный день после долгих каникул. За лето скопилось столько новостей, что девчонки шли, сбившись в кучку, дабы не пропустить ни единого словечка, и не видели ничего и никого вокруг.
Но ведь Вовка дал себе установку, он непременно должен заговорить с ней. И он отважился:
— Здравствуй, Таня!
Новоиспеченная девятиклассница, услышав свое имя, оторвалась от интересного рассказа, посмотрела в сторону голоса и, не увидев ничего интересного, равнодушно ответила:
— А, Вов, привет, — и отвернулась, снова погрузившись в девичьи секреты.
Вовка стоял посреди дороги, как оплеванный. Все пространство вокруг него заполонили школьники: мальчишки и девчонки, первоклашки и старшеклассники. Они своеобразной живой рекой обтекали препятствие на своем пути, совершенно не замечая его, игнорируя, как инородное тело. Толкались, смеялись, галдели, хлопали друг друга по спинам новенькими портфелями. А Вовка все стоял и стоял. Ему казалось, что все видели его позор, весь мир смеется над ним. Он ведь так любит ее, а она прошла, не обратив на него внимания, только поздоровалась и тут же забыла о его существовании… Кровь прилила к голове, Вовка не видел, но чувствовал, как горит его лицо. Сердце бешено стучало. Позор, какой позор! Все, одной попытки с него достаточно. Больше он никогда не поставит себя в идиотское положение!
И до самого возвращения Сергея из мест не столь отдаленных Дрибница не виделся с Таней.
А Таня даже не заметила исчезновения из своей жизни Вовки Дрибницы. Да и о каком исчезновении можно говорить? Разве раньше он в ней был?! Нет, не был. Вовка для нее — обычный знакомый, можно сказать сосед, прохожий, каких много вокруг. И к ее жизни он не имеет ни малейшего отношения.
У нее теперь новое увлечение — мальчик Дима из десятого "Б". Летом они оказались вместе в одной компании, дни напролет проводя на пляже. Димка учил ее плавать, подставляя обе руки под ее живот и кружа девочку вокруг себя на ласковой морской волне, при этом украдкой целуя ее веснушчатое плечо. Таня делала вид, что не замечает его уловок, а сама тихо купалась в счастье…
А потом снова в ее жизнь ворвался надоевший до икоты Патыч. Встречал ее, как обычно, около школы, да и увидел, как трогательно Димка поправляет растрепанную резким порывом ветра Танину челку, как привычным жестом забирает ее портфель… Почему-то с этого дня Дима стал сторониться ее. Не объясняя причин, сказал только: "Между нами все кончено".
Зато Патыч не давал проходу. Теперь он не исчезал надолго, как раньше. Если и не встречал у школы, то непременно объявлялся вечером. Танины слова: "Уходи, ты мне не нужен", "Надоел", "Отстань", в расчет не принимались. В надежде избавиться от навязчивого поклонника она уже перестала гулять вечерами, но собачьи прогулки ведь никто не отменял, вечерний моцион с Тимошей — ее прямая обязанность. А стоило ей выйти из подъезда, как Патыч подхватывал непокорную на руки, нес в другой подъезд и не уставал нашептывать такие сладкие слова, обволакивая поцелуями и обещаниями небесного рая на земле. Трехкилограммовая собака не могла защитить хозяйку от посягательств сластолюбца.
Тане, безусловно, надоели бесконечные приставания Патыча. С другой стороны — приятно, черт побери, чувствовать себя любимой! Хотя… Чего уж там, она прекрасно знала цену его любви. И знала, что, стоит только ей сдаться, как Патыча ветром сдует, следа от его любви не останется. И она стойко держала оборону. Не потому, что боялась потерять его, а потому, что не хотела быть очередным номером в его послужном списке.
Друзья уже давно перестали подкалывать Патыча по поводу пробела в череде его побед. Про Таню никто уже не вспоминал. И ничего удивительного, ведь с момента позорного прокола Патыча прошло больше двух с половиной лет. Жизнь текла своим чередом, преподнося сюрпризы. Кто-то теперь марширует по плацу, кто-то уехал на север за длинным рублем, кто-то мотает срок, а кое-кто связал себя узами Гименея под марш Мендельсона. Все забыли о Танином существовании. Все, кроме Патыча.
Два года назад его дико бесил факт, что он не осилил этот бастион. Он поставил себе цель: любой ценой добиться ее, включить в список своих побед. Не может быть, чтобы ему не удалось приболтать малолетку, пигалицу зеленую! Куда она на фиг денется! Неделя-другая и окажется птичка в его гербарии. Не получилось? Вот досада. Ну ничего, он возьмет ее измором. Если надо, он будет обхаживать ее месяц, два…
Обхаживает уже два года. Даже больше. А результат пока нулевой. Иногда так хотелось плюнуть на все и забыть. Подумаешь, прокололся! Ну и хрен с ней, других целок навалом! И уходил, и снимал других соплюшек. Но где-то внутри что-то противненько так ныло, сосало под ложечкой… И он снова караулил у знакомого дома в ожидании, когда Таня поведет собаку на прогулку.