Видимо, Люба не одна дорожила своей работой. Остальные девочки тоже не хотели уходить. Но Елисеев был тверд: останутся две самые выносливые. Решение было принято из двух соображений. Но девочкам сообщили только первое: мол, слишком тесно становится в предбаннике, когда мальчики и девочки собираются вместе. Но так как количество мальчиков сократить никак невозможно, ибо никто из них не изъявил желания добровольно выйти из клуба, то сокращение придется производить за счет девочек. Вторая, более веская причина, была в следующем: все "клубные мальчики" были женаты, занимали немалые посты в структуре города и области и, не дай Бог, об их клубных игрищах станет известно за пределами предбанника. Скандалище разгорится нешуточный. А этого допустить никак нельзя! В то же время, совсем отказаться от присутствия девочек они уже не могли. Вот если бы сразу остановились на варианте мальчишника — это одно. А, попробовав сладенького, так не хотелось "садиться на диету"! Как компромисс было принято решение сократить до минимума количество девочек, но так, чтобы не пострадало качество и была соблюдена секретность.
И девочкам пришлось держать экзамен на выносливость. Битва была нешуточная. Соревнования пришлось проводить в три этапа — похлеще, чем на выборах президента! И только по результатам третьего тура определились победительницы. Любаша взяла победу количеством при неплохом качестве, другая же, Галя Буралакина, — редким, даже экзотическим умением. И за это ее редкое умение Любе пришлось взвалить на свои хрупкие плечи львиную долю "работы", так как Галя, мерзавка, при всем своем несравненном даре не могла обслужить за вечер больше троих "отдыхающих". Так что пахать теперь Любе приходилось в самом прямом смысле слова, отдуваясь за всех сокращенных "коллег по станку". В общежитие Любаша еле приползала, уставшая и "наевшаяся" до одури, буквально до тошноты. Но усталость была приятной, как у рабочего человека, качественно исполнившего свои нелегкие, но такие необходимые государству обязанности. К тому же сумма материального вознаграждения возросла многократно, пропорционально выполняемой работе. Уволенным же девочкам было выплачено пособие "по сокращению". Кроме того, каждая из них была строжайшим образом предупреждена о невозможности "выноса сора из избы" и поставлена в резерв. Ясное дело, что само по себе такое предупреждение не могло остановить обиженных красоток, но каждой было предъявлено довольно внушительное досье с многочисленными красноречивыми видео- и фотоматериалами компромата.
Уже больше года Любаша с Галей работают вдвоем. Сейчас Любе даже смешно вспоминать, как она уставала первое время. За год она наловчилась, что называется, насобачилась, выработала в себе необходимые для работы "конвейером" качества. И не только привыкла, но даже полюбила процесс обслуживания высокопоставленных клиентов "хором". К одному не могла привыкнуть. Как ни старалась, а так и не научилась наплевательски относиться к старческим особенностям некоторых клиентов. Иным для полного счастья достаточно было только посмотреть на ее "работу". Но Любе своеобразная профессиональная гордость не позволяла оставить клиента неудовлетворенным, и она злилась на себя и на престарелого государственного мужа, тратя непозволительно много времени на то, чтобы старичок все же получил то, за чем пришел, отрабатывала зарплату на совесть. И уже, можно сказать, почти чувствовала себя счастливой, а жизнь свою — вполне удавшейся и устроившейся, как тут вдруг, как снег на голову, уже почти нежданное счастье: Вовкино предложение руки и сердца. И пусть по пьянке, пусть наутро он пожалеет об этом, но заветное словечко сказано, и никуда он от нее теперь не денется! А "клубные мальчики"… Жаль, конечно, расставаться. Она к ним так привыкла, каждого из них по-своему полюбила, опять же — деньги получает за свою любовь нешуточные… Ну что ж, ничего не поделаешь… Деньги теперь для нее не будут проблемой, ведь замуж идет за денежный мешок. Да и в телесных радостях, наверное, ущерба не будет. Вот только хватит ли ей теперь одного Вовки?.. Судя по его внушительной фигуре, импотенцией он не должен страдать. Но, с другой стороны, Люба ведь уже сто лет не обходилась одним мужиком. Ведь уже давно только после третьего-четвертого клиента разогревалась, входила во вкус. А удовлетворение получала лишь к концу "рабочего дня". Да и, чего уж там, немалую роль в плане физического удовлетворения играло и многообразие самцов, размеров и стилей. Да ладно, как-нибудь да будет, все устроится, лишь бы замуж, лишь бы при деньгах…
— Спорим, никогда не угадаешь, кого я сегодня в загсе видела?! — Луизины глазки сверкали от возбуждения, злорадства и бог еще знает от чего, сплюснутый кончик носа вздернулся вверх, но ноздри не раздувались, из чего следовало, что взбудоражена она скорее радостной новостью, нежели удручающим известием.
С момента исторического бракосочетания Луизы с Герой прошло чуть больше месяца, а она уже ходила в загс узнавать, какие документы требуются для развода и вообще, какая инстанция занимается этим вопросом: загс или суд?
Чем ее так быстро разочаровала семейная жизнь, Луиза подругам не рассказывала. На все их вопросы о причинах развода помалкивала, изредка откупаясь скупым объяснением: "Надоело". Что именно надоело, о том Луиза скромно умалчивала. Единственное, что наверняка знали Таня с Симой, — это то, что Гера развода не хотел до такой степени, что не стеснялся уговаривать подруг молодой жены повлиять на ее решение и совершенно примитивно в их же присутствии валялся в ногах у пышущей ноздрями Луизы.
Вот так, благодаря грядущему разводу недавних молодоженов, Таня и узнала о скорой женитьбе Вовки Дрибницы. Сказать, что эта новость ее огорчила, было бы абсолютной и возмутительной неправдой. На самом деле сей факт невероятно ее позабавил. Не было ни досады, ни обиды, ни тем более зависти к более успешной сопернице. Только веселый заразительный смех, в котором слышалась, быть может, разве что капелька удивления: " как? Дрибница женится?! Вот умора!" Посмеялась и забыла. Курсовую скоро сдавать, а она и не начинала еще. А ведь не за горами и сессия, в конце мая, а на дворе — самая весна, апрель кипит ручьями, поигрывает неокрепшей травкой и так не хочется учиться…
Нет, Таня совсем не сожалела о грядущей Вовкиной женитьбе. Но отчего-то иногда такая грусть вдруг охватывала ее. Почему так? Почему? У кого-то личная жизнь бурлит и пенится, Луиза вон, не успела от свадьбы очухаться, как уже разводиться собралась, где-то кого-то любят, ведь даже Дрибница, и то, гляди-ка, жениться собрался, а она, Таня, никому не нужна… Даже Патыч, и тот пропал. Хотя… Уж за кем, за кем, а за ним-то Таня не скучала, так же, как и за Вовкой, но все равно обидно. А еще в любви клялся, замуж звал… Вот она, любовь его хваленая.
Нет, замуж за Патыча она все равно бы не пошла. Да и не любит она его. Ей просто чрезвычайно приятны его ласки. Но вряд ли он ласкает ее как-то по-особенному, наверняка и другой будет ласкать ее не хуже. Вот только где он, другой? Нету… Никого у нее нет, кроме Патыча. Да и того давненько не было. И поэтому Таня иногда скучала за ним, но не более, чем за другом. Она привыкла к тому, что он всегда рядом. Порой злилась на него, когда ухажеров от нее отбивал, ругалась, прогоняла, а когда исчезал надолго — с удивлением обнаруживала, что скучает, словно бы исчезло что-то важное из ее жизни. Но даже в самые тяжелые минуты, или, напротив, самые меланхолические, плаксиво-сопливые часы ни на мгновение не допускала возможности амурных дел с Патычем. Нет, Лешка — просто один из столбов, на коих покоится ее жизнь. Обыкновенный столб, чурбан, неодушевленный предмет, но убери этот столб — и что с ней станет? Лишится надежной опоры, упадет. Так что вроде не нужен ей Патыч, а, с другой стороны, без него-то совсем никак…
Словно почувствовав, что необходим Тане, Лешка объявился в тот же день. Была суббота, середина апреля, и, вопреки обыкновению, Патыч не стал дожидаться, когда Таня поведет собаку на прогулку. Набрался наглости и позвонил в дверь.
— Давненько не было. Я уж думала, не женился ли ненароком, — и, словно только что увидела, приподняла очаровательные брови: — Хм, цветы? Чего это вдруг? Ну проходи, пропажа, уж коли пришел…
"Уж коли пришел". Лешка дернулся, как от неожиданного удара. Не таких слов он ожидал после двухмесячного перерыва. Ну что ж, хоть не прогнала, и то удача. Гляди-ка, даже в дом позвала.
Тем временем Таня по-хозяйски забрала у гостя букет и пошла наливать воду в вазу.
— Проходи, проходи, не стесняйся. Родители укатили на дачу, Серега болтается где-то, — донесся до Патыча ее голос.
Лешка прошел. Он был впервые в ее доме и теперь, пользуясь отсутствием в комнате хозяйки, с интересом оглядывался по сторонам. Да, здорово люди живут. Это хорошо, что он три года суетился, готовил квартиру к приему молодой жены. Как чувствовал, что Таня привыкла к определенному уровню жизни. Вроде и привел малость дом в порядок, но такой уровень достигается годами: добротная мебель из натурального дерева, хороший ремонт, картины на стенах… Ну ничего, вот поженятся, он ее жемчугами осыплет, мехами укроет, квартиру кооперативную построит. Все у них будет, дай только время…
Тем временем Таня появилась на пороге гостиной, неся в руках вазу с цветами. Поставила на красивый овальный столик, расправила розы.
— Ну чего стоишь? Присаживайся, не стесняйся. Кофе, чай? Или чего покрепче?
Лешка осмелел:
— Лучше кофе. Хотя можно бы и чего покрепче, повод имеется, но все-таки лучше кофе.
Таня хмыкнула на такую таинственность:
— Кофе, так кофе. Сейчас сварю. Посиди пока. Или хочешь — пошли со мной на кухню. Чего тебе тут одному отсиживаться.
Пока Таня готовила кофе, Патыч продолжал оглядываться по сторонам. Кухонька была маленькая, но уютная. Хозяева явно переставили мойку на смежную стену, отчего стало возможно функциональное использование традиционно неподступного участка: на месте мойки нынче стоял угловой шкаф, благодаря чему рабочая стена кухни как бы раздвинулась, позволяя вытянуть в одну линию рабочий стол, плиту и холодильник. Зато противоположная сторона оказалась свободной от рабочей мебели и там удобно разместилась обеденная зона: угловой диванчик и небольшой стол. "Да," — подумал Лешка, — " интересное решение. Все гениальное — просто. И маленькая кухня оказалась не такой уж маленькой. Надо взять на вооружение".
— Чего молчишь? Давай рассказывай, куда пропал, куда девался. Совсем позабыл меня, позабросил.
Когда кофе был готов, они устроились тут же, на кухне, на уютном угловом диванчике. Кофе был еще слишком горячий, а Лешкина смелость куда-то подевалась, и теперь он не знал, как начать разговор. А Таня уже начала откровенно подсмеиваться над нерешительным влюбленным:
— Ну давай, колись, что за повод у тебя такой торжественный, что ты вдруг отважился прямо домой прийти, да еще и с цветами. Два месяца ни слуху, ни духу, а тут вдруг — здравствуйте, явился не запылился, да нарядный. Ну давай уже, Патыч, не томи, заинтриговал.
Лешка, истомившийся от собственной нерешительности, вдруг разозлился:
— Между прочим, у меня имя есть. Что ты заладила: "Патыч", да "Патыч", как собачку какую… Я Алексей, между прочим…
— Ах, Алексей… Ну, прости Алексей, учту на будущее. Итак, Алексей, как Вас по батюшке? Слушаю внимательнейшим образом. Какая такая нужда занесла Вас в наши края? За какой, так сказать, надобностью?..
Патыч разозлился еще больше, теперь уж на себя. Черт его дернул за язык! Все пошло не так, все через задницу. Столько лет ждал этого дня, а тут — на тебе, растерялся, как первоклассник! А Танины прекрасные глаза откровенно насмехаются над Лешкой, смотрят на него, как на просителя какого… Красный от злости и досады, с проступившими на гладковыбритом лице капельками испарины, он выпалил совсем не так, и не совсем то, что готовился сказать. В любом случае, даже если текст его выступления и не далеко ушел от домашней заготовки, то тон, которым это было произнесено, сложно было принять за должный и почтительный:
— Пантелеич я, Алексей Пантелеич. И не надо мне от тебя ничего, не просителем пришел… Пришел сказать, что уже пять лет мы с тобой знакомы, поздравить пришел со своеобразным юбилеем. И…, - замялся ненадолго, не зная, как продолжить, ведь не так гладко и красиво получалось, как репетировал дома перед зеркалом. И чего его понесло, чего разорался? Дурак! — И хватит уже, пять лет я за тобой, как хвостик бегаю. Жениться пришел!
Поперхнулся от собственной наглости и быстренько поправился:
— То есть я делаю тебе официальное предложение. Тебе уже восемнадцать, я уже не бандит, рабочий человек, зарабатываю прилично. Я ждал тебя три года, а теперь давай жениться. Вот.
И замолчал. От дурацкой тирады было стыдно, тугой крахмальный воротничок парадной рубашки нещадно давил на шею, и Лешка, не в силах расстегнуть негнущимися пальцами маленькую пуговку, рванул ворот так, что пуговка отскочила вместе с кусочком ткани.
За столом повисла тягостная тишина. Патыч молчал, не поднимая глаз на прекрасную хозяйку. Таня тоже не смотрела на гостя — не слишком-то привлекательно он выглядел в эту минуту: пунцовый, потный, готовый лопнуть не то от стыда, не то от гнева. Пауза затягивалась.
Когда молчать дальше стало уже попросту неприлично, Таня сказала:
— Действительно, не просить пришел — требовать…
Патыч по-прежнему отмалчивался. Да и что говорить? — по Таниному голосу понял, что ничего хорошего не услышит.
Не дождавшись реплики гостя, Тане пришлось продолжить:
— Пять лет, говоришь, хвостиком бегал? Три года ждал? А скажи-ка мне, Алексей Пантелеич, обещала ли я тебе что-нибудь? Поощряла ли твои ухаживания? Нет уж, дорогой, ты не отмалчивайся, ты мне ответь: поощряла или нет?