Натан не чувствовал боли, когда Господин убивал его – остатки его нервов в материальном царстве коммуницировали с разумом, который уже отключился от мучений такого рода, – но это не означает, что он не страдал.

Страдание имеет много разновидностей, а те страдания, которые называют телесными, не являются самыми острыми, хотя иногда помнить об этом довольно затруднительно. Размозжение, переломы, разрывы – все эти ощущения производят немедленное воздействие на внимание, но у них есть предел: в конечном счете тело переполняется, и ощущения исчезают, даже если их причины остаются. Но душевная боль может быть безграничной, поскольку нематериальное царство, в котором она обитает, и где теперь внезапно и без изъятий оказался дух Натана, само по себе безгранично.

Когда Господин делал то, что он сделал с Натаном – ужал его физические формы и поместил в холстовину, которая содержала бо́льшую часть Искры мальчика в семени, что позволило Господину перекачать эту энергию в абсолютно убийственный оккультный артефакт, известный как Огниво, в надежде использовать его позже при защите от врагов из Ассамблеи Восьмого Атеистического Крестового Похода – мальчик знал это, но его мысли занимало страдание другого вида, и оно было гораздо сильнее, чем та боль, которую хотело передать его тело.

Он чувствовал, что находится не там, где должен находиться, а то место, в котором он был, не желало его присутствия.

Кто-то может подумать, что такие страдания гораздо слабее боли, но когда человек подносит руку к пламени свечи, то этой руки не должно быть там, если она желает оставаться в согласии с теми договоренностями, что тела заключали с миром на протяжении бессчетного числа поколений. Если кто-то шагает в костер, то его тоже не должно быть там, и боль там гораздо сильнее, костер в сравнении с пламенем свечи то же самое, что агония в сравнении с царапиной. Человеку настолько запретительно там находиться, что боль заявляет об угрозе самому факту его существования, и тогда он выпрыгивает из огня и тушит его на себе, прикладывая все силы, что у него есть.

То же самое можно сказать и о лаве в кальдере вулкана, о расплавленном металле, даже о кипящей воде. Физические нервы посредством боли сообщают разуму о том, что тело находится совсем не там, где следует.

Когда Натанова концепция, рожденная в некотором роде только благодаря огромной инфузии его энергии Искры, вдруг возникла в нематериальном царстве, не имея никаких средств для выпрыгивания из собственного пламени, это было представлено как худшее из всех сожжений, родственное библейскому огню преисподней. Хотя не исключается, что именно этот огонь был источником прообразов адского пламени, использовавшегося для наведения страха на грешников и их последующего раскаяния, знали об этом не понаслышке, а из собственного опыта только Натан и очень немногие другие, поскольку концепция человека обычно обходит стороной всякий жизненный опыт в нематериальном царстве и является функцией вечности этого царства, его догматичности и его безвременности.

Как только Господину удалось ввести Натана в состояние нулевого материального присутствия наедине с его телом, его концепция пережила огромный расцвет нематериальных ощущений, если только в здравом уме можно заявлять о подобных противоречивых вещах. Хотя нематериальное царство не проявляет никакого интереса к делам материального царства, поскольку оно не знает времени, от которого зависят дела материальные, Натан, используя посредством Искры холст, как связующий материал между материальными и нематериальными царствами, принес с собой собственные безусловные материальные интересы. Их было трудно примирить с существованием, которое, как он обнаружил, сейчас вел он сам, почти ни с чем не связанный, кроме всепобеждающего горения.

Нет способа передать всю бесконечность времени, в течение которого Натан страдал таким вот образом, поскольку ход времени, как уже говорилось, чужд нематериальному царству: все существа, его населяющие, пребывают в законсервированном состоянии, они не меняются, но мы можем понять, что существовало некое состояние Натановой концепции, которое определялось не только как «страдающая Натанность», но и в большей степени как «нестрадающая Натанность», что с точки зрения материального царства могло показаться шагом вперед, переходом из одного состояния в иное, постепенностью и изменениями, которые, хотя фактически и не являют собой демонстрационной ценности в нематериальном царстве, могут быть поняты, пусть и ошибочно, как осознание Натаном чего-то иного, кроме огня преисподней.

Внутри этих концепций находились теоретические «знания» о том, чему он уделял внимание, поскольку они были явлены в нематериальном царстве. Иными словами, Натан, поскольку он сохранил то представление самого себя, которое мы, люди, понимаем, немедленно узнавал бы всё то, что происходило тогда, происходит сейчас и только будет происходить в материальном и промежуточном царствах благодаря их присутствию в качестве нематериальных концепций в нематериальном царстве, поскольку именно там концепции по большей части и оседают.

Отсюда и происходит всеведение богов – при содействии Искры и холста, – и Натан, в какой бы степени нематериальности он сейчас ни пребывал, является участником этого «всезнания». Тем не менее в данном случае мы имеем дело с попыткой удержать этот умственный багаж внутри сознания в нематериальном царстве. Здесь требуется направление внимания, а это нелегко, поскольку «направление» несовместимо с царством, которое не имеет естественных пространственных измерений. Как нет там и «сознания», поскольку этим качеством в основном владеют вещи материальные. Натан смог получить всего только подобия направления и сознания с помощью холст-инфузий и его недавнего материального присутствия, но и то, и другое было далеко от достаточности, чтобы облегчить его процесс мышления.

Кроме того, Натан был склонен сразу же терять интерес к конкретным вещам, следующим за всеобщей убежденностью в том, что они всего лишь примеры каких-то общеизвестных предметов.

То же самое можно сказать и о том, что мы называем временем.

Прежнее существование Натана в материальном царстве научило его понятиям «прогресс» и «развитие», «энтропия» и «беспорядок», «паттерн» и «смысл», а еще тому, что события должны происходить в одном направлении в казуальной арке, а каждый предмет быть логически обоснован тем предметом, который существовал перед ним и сам служил логическим обоснованием для следующего. А потому он был привычен к ожиданию и желанию владеть этими предметами из-за занятий, на которые он обратил свое внимание. Как читатель рассказа, он хотел знать, что случилось дальше, но царство, в котором он оказался теперь, больше походило на глоссарий книги – вся информация содержалась в нем, но не в хронологическом порядке и без необходимых связей между статьями, которые присутствуют в нарративе.

Но подобная организация глоссария много лучше подходила для того ума, которым он теперь владел, если только можно сказать, что такая вещь, как ум, существует в нематериальном царстве. Он мог пройти по ссылкам на другие концепции, содержавшиеся в каждой концепции, не дожидаясь, когда произойдет то или иное событие, спровоцированное тем или иным актором под тем или иным влиянием.

Вместо этого ему требовалось всего лишь иметь желание знать, и он знал это во всей его полноте.

Это, можем подумать мы, дало ему ответы на все вопросы, которые когда-либо могли возникнуть о «Натане Тривзе» и жизни, которую он уже прожил, или проживал, или проживет. Определенно так оно и есть, в этом вся информация была имманентна и доступна ему. Но подобные имманентность и присутствие, кроме того, делают весьма пустопорожними проблемы простой итерации в материальном царстве бесконечных нематериальных концепций. Привлечение внимания к общим идеям лишает разум ощущения, что в ограниченных материальных царствах есть некая ценность. Это также уменьшает желание знать, поскольку «цена» и «желание» оба являются последствиями более бедной разновидности отношений, чем те, которыми владеет холст-санкционированный разум – разум бога.

Он сразу же понял, чем занималась его мать в трущобах и почему.

Он знал, что мог бы переиграть события, если бы почувствовал позыв сделать то, что теперь казалось почти несуществующим и иррелевантным: тот момент, когда его мать в конце концов удалила его отца из материального царства.

Он мог бы увидеть то, что видела только она своим волшебным ВНУТРЕННИМ ГЛАЗОМ, – ее манипуляции со структурой холста в попытке переделать его под свой собственный имидж и таким образом достигнуть основной божественности и создать материальное царство, полностью созвучное с ее волей.

Но его знание вовсе не означало, что его это реально заботило.

Сходным же образом он знал, как она себя поведет и как будут реагировать на это другие, а еще как в конечном счете будет разрешен вопрос о передаче ей роли нового холстовика, но это не значит, что он решил уделить этому свое внимание, поскольку еще существовало знание о том, как всё это повернется, а также почему и каким образом будет реагировать основница, и все воздействия и последствия, к которым приложила руку его мать.

Зная и видя концепции всего сущего, он знал и то, что всё это должно быть частью гораздо более широкого состояния вещей, которое в своей бесконечной широте является неподвижной недифференцированной массой материи, а также концепции и энергии. Он знал то, во что мог теперь проникать на расстояниях его ум: все вещи неподвижны в их бесконечной сложности. Они были вездесущи во всем холсте сами по себе и во всех вещах, которые не осуществились, но могли осуществиться. Определить с такого расстояния, кто, что и когда делал в материальной реальности, было задачей очень мелкой, может быть, даже ничтожной, точно так же и нить тканной вручную материи при повторяющемся узоре, хотя по-своему и важная – если бы ее там не было, как не было бы и других нитей и волокон, то никакого повторяющего узора не существовало бы, – но не на какой-то особый манер, а только в рамках всеобщности.

Иными словами, он знал, что сделала его мать, но его это настолько не волновало, что он даже не озаботился узнать, что знает об этом.

И всё же он испытывал мучительную боль, которая означала, что он не годится для этого места.

И если он не годится для этого места, то для какого годится?

И как ему добраться туда?

И какова его роль в том месте?

И еще он мгновенно узнал судьбу Сириуса, его собаки. Он знал о его возвышении в гибрида собакобога, случившемся после того, как пес сглодал остатки плоти с лица мертвого холстовика. Он знал о его восхождении на Гору Мордью с целью предпринять атаку на Господина в защиту Натановых останков, использовавшихся при создании Огнива. Концепции, объединенные с целью получения цепочки причинно-следственных явлений, были доступны ему в виде пассивного знания и в любой форме, выбранной его разумом, а потому он мог наблюдать скачки Сириуса по Торговому Концу. Та часть Натана, которая сохраняла интерес, именно так и поступила и насладилась зрелищем, но то была лишь крохотная часть более крупного овладения знанием, которое имел в виду разум Натана.

– Ко мне, Сириус! Ко мне, мой мальчик! – кричала эта его часть, но в нематериальном царстве не существует причины и следствия, вместо этого там наблюдалась тенденция утраты Натаном своей сущности, утраты того якоря, который он ощущал когда-то в материальном образе «Натана». Во всё возрастающей степени «Натан» склонялся к тому, чтобы стать совокупностью нематериального царства. Таковы судьбы почти всех духов в их посмертном существовании. В материальном царстве всё ограничено, всё субъективно и отчетливо, в нематериальном царстве ничто не имеет ограничений, всё объективно и расплывчато. Для «я» это вещь опасная, поскольку, как и у любого средства, стимулирующего сердечную деятельность и растворенного в избыточном количестве воды, аромат будет потерян даже при минимальном растворении. Натан знал многое, но понимала это только часть его сознания – а весь он в своей цельности приближался к познанию всего и именно это и осознавал.

И всё же его мучило проявлявшееся в виде боли чувство, что он находится не там, где ему следовало бы находиться, и что он должен находиться совсем в других краях.

Может быть, его тянуло туда, где он должен был находиться, как масло тянет на поверхность уксуса, с которым оно смешано, поскольку является веществом более легким, а потому всплывает на поверхность и сепарируется, даже если его немного перемешать, а в случае с Натаном его инфузии Искры и холст-когерентность могут создать временную гетерогенную смесь, точно таким же образом масло с уксусом образуют эмульсию, если их встряхнуть или взбить мутовкой.

В какие места мог отправиться Натан и под чьим влиянием?

Здесь были идеальные формы призраков, их холст-паттерны декларируют себя, как концепции, и если бы Натан пожелал узнать, что мотивировало этих клубных духов, которые узнали его, когда он жил в Мордью, которые призывали его к действиям, непонятным для него, то он мог бы поговорить с их копиями здесь.

Он этого не сделал.

Был только один подобного рода пример, привлекший его внимание на фоне общей тенденции к наведению тумана и обобщениям, и этим примером был характер его отца, который являлся к нему, как музыкальный мотив приходит к слушателю оперы, как узор, который можно различить в других вещах, как последовательность, которая становится заметной в звучании нот и является развитой и изменчивой, но всё же узнаваемой частично или в целом и в разных настроениях и тональностях.

Его отец всегда оказывался в тех местах, что привлекали внимание Натана, или в виде контура в деформации ландшафта, сделанного Натаном репрезентативным для нематериального царства, или на пути водного массива, направляющегося в сторону моря, или в любом количестве метафорических ощущений, которые не имеют точного нематериального последствия, но вполне вообразимы материальным разумом. Его отец всегда был там, всегда исправлял мир или исправлялся сам.

Он был там в идее Натановой матери, когда она поедала плоть своего мужа, чтобы напитать энергией свои заклинания, и хотя Натан и знал про ужасы, которые ассоциируются с этой концепцией, он их не чувствовал, тело его стало теперь вещью чуть ли не комической, а озабоченность надлежащим пищеварением и потреблением превратилась в почти немыслимый аспект универсальных паттернов, свободных от всяких нравственных тревог, на которых фиксируется материальный разум.

Тут были и ассасины, которых нанял Пэдж, чтобы убить его друзей, была и Мать Мордью, ее троглодиты, ее любимчик, люди с коровьими головами, змеи с человечьими головами, le Roi de L’Ombres. Здесь были Присси и Гэм, Два Джо у себя на небесах, Дашини, драконы и волки, Белый Олень. Здесь были Беллоуз и Адам, Анаксимандр и Фалес. Здесь был Господин, пьяный от Целительного Средства и скорби, Пенфенни и ее экипаж, их корабли из рыб, устриц и кальмаров.

Всё это и еще больше – всё сущее – было там.

Но Натана волновало только одно, только на одном фокусировался широкий и бесфокусный разум: палец его отца, этот запретительный перст, всегда возбраняющий, мельтешил около его лица с таким упорством, что со временем стал единственным объектом его размышлений, если не считать боли несправедливости и чувства разделенности, насильственного отстранения.

Палец, отделенный и покрытый струпьями, его мертвый отец, переполненный болью, удаляющийся теперь всё дальше и дальше.

Комплекс концепций, материя мысли, рассеянная тотальность всего одновременно было состоянием безвременного существования, в котором пребывал Натан.

Потом было еще давление воздуха на его кожу, влажный воздух в ноздрях, достаточность воздуха, вдыхаемого в грудь. Потом было небо бледнее утиного яйца, подрагивающая линия далеких гор, ни одного облачка, закрывавшего что-нибудь от глаз. Он чувствовал чью-то близость, женщину, ее руки на его талии, обнимают его сзади, пальцы сцеплены на его груди.

– Привет, – сказала она, и хотя он узнал этот голос, узнал он еще и ощущение веса, и то чувство в его коленях, и ощущение его босых ног на холодном полированном полу.

Он находился на алтаре, его окружал целый зоопарк зверей – все с разрезанными горлами, а под ними холм, земля кое-где с лоскутами травы, выгоревшей на солнце, низкие колючие кусты. Он посмотрел через плечо и увидел Госпожу, мать Дашини, которую он убил «Натановым ножом». Вот только теперь она была жива, и в руках, красных до запястий, она держала свой собственный нож.

В воздухе стоял запах благовоний, густой и сладковатый, корица и сандаловое дерево. Госпожа сделала шаг назад, на ее лице появилась извиняющаяся улыбка, и она осторожно положила нож у своих ног.

– Извини, – сказала она, – ты в полной безопасности.

Натан никогда не был из тех ребят, которые быстро понимают, что происходит вокруг них. Гэм инстинктивно понимал любую ситуацию и мог реагировать надлежащим образом. Присси мгновенно чувствовала, откуда грозит опасность, и тем самым могла избежать неприятностей.

Натан мог неопределенно долгое время находиться в опасной ситуации, но даже и не подозревать об этом.

Однако теперь, когда нематериальное царство совсем недавно исчезло, он знал, кто такая эта женщина, где они находятся и почему.

– Я знаю, – сказал он, потому что в самом деле знал.

Тела животных вокруг него были ее жертвоприношениями, которые она принесла, закатав рукава и края широких брюк, надев мясницкий передник и деревянные башмаки, убрав назад свои жесткие волосы и обвязав их лентой. Эти подношения пришли к ней, без слов зная, что она не желает им ничего плохого, а потому и может взять их жизни.

Натан видел их словно на картине. Они собрались вокруг нее, каждая жертва подходила к ней после предыдущей в спокойной процессии, неспешное покачивание веток деревьев поблизости вызывало многоголосье их тихого урчанья и блеянья. Она раскрыла объятия, встречая их, собрала всех на алтаре и убила. Она прочла заклинания, напитанная их жизненной энергией, и этот метод призвал его из нематериального царства сюда, чтобы быть рядом с ней.

– Теперь мой черед, Натан.

Он знал, что значат ее слова.

В отличие от Господина, она не поручала свою работу Беллоузу. Ей нравилось марать руки – она не раз говорила об этом в прошлом, в далекие годы ее юности.

Натан знал об этом, словно то была очевидность, принесенная из нематериального царства. Если бы он попытался сообразить, как или почему ему это известно, то эти мысли оказывались теперь, в условиях его материального ограничения, слишком широкими для его разума. Почти как протягивают руку к дымку только что загашенной свечи, Натан потянулся было за мыслями, но они разбежались, почувствовав его прикосновение, потеряли свою форму и растворились в ничто.

Но ощущение близости к истине осталось с ним. Это нечто такое, что личность может иметь неопределенно долгое время, в отличие от знания, которое очень быстро наполняет активное сознание.

Он не стал ждать ее руку, протянул к ней свою, и она повела его с алтаря через мертвую плоть, лишенную Искры, ниже – на траву.

Она была высокая и стройная, двигалась легко, с текучей раскованностью танцора. Если уверенность Господина тяжелым грузом лежала на его плечах, отражалась в очертании его поджатой челюсти, обретала серость в безучастности его глаза, то у нее всё основывалось на равновесии: твердость в уверенной постановке ноги, симметричность в движении рук, неторопливость дыхания. Она улыбалась, тогда как Господин ничем не выдавал своих чувств. Она повела рукой, обозначая ландшафт, и ничто не обеспокоило его, когда он перевел взгляд на то место, на которое указала она.

Она показала ему мир: низкие холмы, аккуратная, подстриженная трава, здесь и там могильники из того же камня, что и алтарь – некая разновидность гладкого, розоватого кварцита, – испещренный хаотическими точками; между могильниками, следуя контурам земли, стены сухой кладки, которые прошили землю, превратив ее в лоскутное одеяло огороженных участков. На последних бродили стада животных – белых, коричневых, методически жующих зелень иногда под наблюдением собак, иногда – орлов.

На горизонте виднелась кривая – не слишком тугая, но всё же необычно явная – в том месте, где зеленая земля встречалась с голубым небом в отсутствие солнца. Оно не спряталось за облаком – небо было абсолютно безоблачное – оно просто отсутствовало.

– Это промежуточный пункт, – сказала Госпожа. Она сделала несколько шагов и встала у его плеча, потом сделала жест рукой – скрытный жест, Натан это почувствовал, – который превратил в ничто тела у алтаря и убрал кровь с ее рук. – Необходимости оснащать его чем-то, кроме самого необходимого, не было.

С могильного камня неподалеку поднялся орел, он на мгновение тяжело повис в воздухе совсем рядом с землей, но взмах крыльев мгновенно поднял его вверх и понес вперед, и вскоре он уже парил в воздухе кругами над участком, который должен был охранять.

Госпожа увидела, что Натан смотрел на него.

– Ты бы хотел быть орлом, Натан? Могу тебе это устроить.

Издалека донесся собачий лай – пес тявкнул два раза, один за другим, – и ветерок принес запах овечьего помета, сладковатый и свежий.

– Это воплощенные призраки мертвецов ушедших лет, они проживают свои сны, ждут переноса на небеса. Если хочешь быть собакой, или орлом, или козлом, или фениксом, можешь приехать сюда и отслужить положенное время. Поскольку я использую тебя для волшебства, могу отплатить таким вот образом. – Она положила руку ему на плечо. – Я знаю, ты не станешь принимать мое предложение, Натан, но оно искреннее. Я могу перевоплотить тебя в кого угодно, а потом, когда ты докажешь, что можешь служить мне, я смогу найти подходящий для тебя мир.

Она аккуратно убрала руку с его плеча, потому что не позволила даже давлению своей материальной формы потревожить его, и пошла вниз по склону холма, на котором они стояли.

– Я могу найти место, в котором даже ты будешь счастлив. Я могу наполнить это место друзьями. Любовью. Приключениями. Чем угодно по твоему желанию.

Когда она посмотрела на него, на ее лице не было ничего, кроме простодушной улыбки, но Натан увидел и кое-что еще. Он видел ее мотивы. Он видел ее желание наказать его за то, что он разрушил ее город.

Она знала, о чем он думает, и Натан знал, что она может читать его мысли: это было выбранное ею царство, если она предпочитает знать, что в этом царстве произошло, пусть даже и внутри головы, то ее доступ к его мыслям был вполне справедливым.

– У меня, конечно, есть и собственные интересы, которые я буду блюсти. В других царствах. В царствах, которые подвергаются угрозам. Но не здесь. – Она танцующим шагом тронулась с места, находясь одновременно над землей и внутри нее, одновременно под небесами и являясь их частью, а когда она подмигнула ему, ее глаз оказался пропавшим солнцем, сначала ушедшим в затмение, а потом вернувшимся, чтобы осветить его своими лучами. – Здесь мы можем расслабляться.

Сказанное ею прозвучало как заповедь, и Натан ссутулился на своем месте, его голова, чужая и тяжелая, свалилась на руки, он сел на сухую траву, скрестил ноги, он был беспомощен в этом месте ввиду верховенства Госпожи. Его разум помнил вибрации ее высокого голоса, и повсюду висел сильный запах сандалового дерева.

– Натан, ты хочешь быть орлом?

Его взгляд сосредоточился на камне перед ним.

Один из мельчайших пауков – маленький красный клещик, и одно из этих существ выписывало неровные круги на камне между его бедер. Он вилял во всей своей красноте между пятнами зеленого мха и желтого лишайника. Он поднимался по бледным кристаллическим шишкам, напоминавшие кристаллики соли на сером фоне. Натан протянул руку, не собираясь прикасаться к клещику кончиком своего пальца, скорее он хотел изменить его маршрут, предполагая, что тот обойдет новое препятствие.

Но клещик не стал его обходить.

Маленький красный клещик имеет перистые конечности, и в то мгновение, когда какой-то листик прикоснулся к коже Натана, он превратился в этого самого клещика, покинул свое тело, которое теперь оказалось на недостижимой высоте, и он внезапно понял себя, как нечто более гигантское и сложное, чем любое другое существо на свете, осознал устрашающие габариты собственного пребывания в этом царстве. Потом он принялся думать на манер, свойственный клещикам, – абсолютно без всяких эмоций и малейших сомнений. Было на пути препятствие, и он его преодолел. Был свет, и он от него отвернулся. Он захотел есть, и теперь искал еду.

Ни пауз, ни последствий, ни размышлений.

Своим ртом он заставил что-то шевельнутся, проглотил до желудка. Это был лишайник, но он наполнил его запахом сандалового дерева, и Натан вернулся в Натаново тело, клещик, крохотная черточка кровавой красноты, которую он мог свести в ничто в одно мгновение.

– Хочешь стать паутинным клещиком?

Теперь Госпожа превратилась в нечто прозрачное, состоящее наполовину из материи, наполовину из ветра.

Натан встал.

– Нет, – сказал он и заглянул Госпоже в лицо, возвращая ее в состояние человека женского пола, определяя границы ее тела собственными мыслями. – Я хочу, чтобы ты ответила на несколько вопросов.

Госпожа улыбнулась – ее звали Порция, и теперь это было известно Натану – и показала на другой холм, на котором стоял заброшенный павильон, под натянутым навесом разместились стол и стулья.

– Поговорим-ка за выпивкой. У меня есть анисовая настойка на льду для таких случаев.

– И какой же будет первый вопрос? – спросила она. На столе стоял кувшин из голубого с белым фарфора с потрескавшейся глазировкой, – она взяла его и наполнила стопки.

– Почему я не мертв?

Госпожа нахмурилась.

– Понимаешь, – сказала она, – ты мертв. Извини, нужно было сообщить тебе об этом раньше. Ты мертв, и твои останки принадлежат Господину Мордью, как и твоя Искра. Я вызвала тебя из нематериального царства, потому что, думается мне, в моих силах вернуть тебя к жизни.

Госпожа сделала глоток из своей стопки.

Натан открыл рот, собираясь заговорить, но она отрицательно покачала головой:

– Я не закончила. Я только смазывала мой свисток. – Она резко встала, отчего стекло на столе зазвенело, и Натан инстинктивно подался назад.

Она сунула два пальца в рот и свистнула, и с далекого поля к ней прибежала овчарка, проворная и жаждущая послужить, она перепрыгивала через стены сухой кладки, распугивала животных.

– Я не стану это делать, потому что знаю, ты понимаешь абстрактные вещи, но я могла бы с легкостью оторвать голову моей собаке. – Счастливая собака тяжело дышала, теперь она была рядом с хозяйкой, и хозяйка почесала ей шею. – Если бы я хотела, ведь это мой пес, я могла бы отделить ему голову, где находится мозг этого паренька, и я могла бы подержать его мозг в этой своей руке. – Она вытянула руку ладонью вверх и сделала вид, что на ее ладони лежит арбуз или маленькая тыква. – Если бы я допустила это, то отделенная голова умерла бы – я, кстати, могу это остановить с такой же легкостью. Я не стану это делать, потому что тебе не нужно видеть, как что-то происходит, чтобы понять, что оно может произойти. После того как он умрет, как умрет его тело, и даже после того, как и то и другое превратится в компост, я могу, щелкнув пальцами, вернуть всё назад, вернуть голову на его шею, а он и знать ни о чем не будет. Он даже не будет знать, что умирал. Я возьму его нематериальную концепцию и совокуплю ее с его материальным проявлением, и он будет как новенький. Вот тебе манипуляции холста – всё, что было, всё, что могло быть, всё, что будет, можно вызвать к жизни. Если только ты знаешь, как, и никто тебя не останавливает, конечно.

Госпожа приказала собаке сесть. Пес сел, и она дала ему какое-то лакомство.

– А если бы это была чья-то собака? Что, если бы этот человек убил ее и не хочет, чтобы она возвращалась? Тогда дело сложнее. Если я убиваю собаку, то становлюсь частью ее существования, верно? Рождение, смерть – это определяющие моменты, они владеют тобой, как родители, потому что они ассоциируются с твоим рождением и являются частью тебя, тогда и твой ассасин, если у тебя таковой есть, тоже владеет тобой, потому что его присутствие в холсте и твое присутствие в холсте взаимосвязаны. Избежать этого невозможно.

Натан поставил свою стопку.

– Вы хотите сказать, что Господин владеет мной?

Госпожа кивнула.

– Именно это я и говорю. Если я владею собакой, убиваю ее, позволяю ей разложиться, то в этом случае вернуть ее к жизни относительно легко, ее концептуальное присутствие в нематериальном царстве заканчивается, когда больше не имеет смысла идентифицировать ее с каким-либо существующим материальным присутствием. Когда Господин убил тебя, он перенес твое материальное присутствие в холстовину, эффективно удалив при этом твое существование из материального царства, но привязав его к новому объекту. А это означает, что он не только владеет тобой, но ты при этом не можешь быть возвращен в материальное царство кем-нибудь другим, потому что ты и без того уже там. В медальоне.

Натан собрался было встать, но Госпожа положила руку на его плечо.

– Не паникуй. – Она снова села, взяла пучок сельдерея, помешала настойку в своей стопке, потом макнула его в соль и сказала, хрустя сельдереем во рту: – Я думаю, мы можем поправить дело. Поэтому-то ты и здесь. Нам только нужно достаточно Искры для изменения холста таким образом, чтобы он перестал тобой владеть, а тогда мы сможем выпустить из медальона твою материальную сущность. Прежде чем я скажу тебе, как я намереваюсь сделать это, я собираюсь показать, почему я иду на это.

Прежде чем Натан успел что-нибудь сказать, она положила пучок сельдерея, взяла одной рукой голову овчарки и, бормоча что-то себе под нос, перерезала собаке горло.

– Лезвие с внутренней стороны кольца – на тот случай, если я забуду нож, – сказала она так, будто только это было причиной появившегося на лице Натана хмурого выражения. Когда после ее слов выражение лица Натана не изменилось, она продолжила: – Не переживай за него. Он теперь отправляется в царство, которое я приготовила для него, там он будет жить вечно в точном соответствии со своими желаниями и страстями. Он уже там. На самом деле всегда там был, если хорошенько подумать. И всегда будет. Бесконечность – это любезность холста. И он был не собакой – он был одним из моих верных верховных жрецов, который жил за пределами своего чистилища в ожидании освобождения. Как бы то ни было! Давай не будем попусту тратить время, иначе нам придется налить еще. Возьми меня за руку! – Она протянула ему руку.

Может быть, дело было в том, что это царство принадлежало ей, и она единолично решала, что в нем происходит, а может, на то была его собственная воля, но он взял ее за руку, и они вдруг оказались на бетонной равнине, разделенной на сотни безликих, функционально гофрированных строений с металлическими крышами, имеющих форму десятифутовых кубов.

Небо над головой было серое, затянутое тучами, сельский пейзаж позади порченый и в основном безликий, но люди, которые находились среди этого безрадостного ландшафта, были невероятно разнообразны и красочны. Как будто существовала некая заповедь, запрещающая любым из двух людей быть похожими.

Госпожа была рядом с ним, тело собаки исчезло.

– Это одно из мест, на которых Ассамблея обучает своих Хейли-Бет специализациям, это в глубине того, что они называют реальностью. Эти сооружения – входы в подземные залы, где они изучают свои дисциплины. – То, как она произнесла «изучают» и «дисциплины», наводило на мысль, что сама она невысокого мнения об этих делах.

Она развернула царство таким образом, что люди, которых они видели прежде, исчезла за строениями.

Теперь на их месте оказалось сооружение размером с гору, воздух вокруг которой рябил от жары, черный клин в десятки миль в поперечнике, из которого проистекали слои подернутого рябью света, напоминающего лужу с машинным маслом, подкрашивающим землю, преображающим тучи.

– Это источник их энергии – реактор состояний холста. В материальном царстве, а мы здесь видим всего лишь его контрольный дубликат, это устройство имеет проводное соединение – использующее технологию, которую мне не удалось воспроизвести и даже понять, – с холстом, который каким-то образом подпитывается оттуда, и, таким образом, производят всё, что им требуется, хотя математика озадачивает. Короче говоря, они не любят, когда люди манипулируют холстом.

Теперь они оба поднялись в воздух, и земля внизу закружилась, превращаясь в размытое пятно, так быстро, что движение не ощущалось. Натан чувствовал это своим внутренним ухом, головокружение вышло за все допустимые рамки, и он уже думал, что его вырвет, когда движение резко прекратилось.

– А это, – сказала Госпожа – по ее голосу было слышно, что никакой тошноты у нее и в помине не было, – то, что собирается тут устроить Ассамблея.

Они стояли среди сотен женщин под громадным брезентовым навесом. У всех на одеждах где-нибудь да были вышиты кресты, но в остальном они походили на людей из прошлого: у каждой свой неповторимый облик. Кто-то из них занимался разгрузкой вещей, кто-то их сортировкой, третьи направляли людей туда, где работало еще больше людей. Никто из них не видел ни Натана, ни Госпожу, а когда кто-то из них уже должен был вроде неминуемо наткнуться на них, то в результате просто проходил насквозь.

– Женский Авангард Восьмого Атеистического Крестового Похода. До Маларкои отсюда миль сто будет. Мордью сразу за горизонтом. Мы манипулировали их холстом, а теперь они пришли положить этому конец. – Она повернула Натана так, чтобы он стоял лицом к ней. – Я не могу допустить, чтобы это случилось, Натан. Это будет означать конец всего, что я построила. Война с Мордью? Ничто в сравнении с этим. То было просто отвлечение внимания, чтобы Господин не лез в другие дела. По правде говоря, он нам нужен. Хотя бы только для того, чтобы разделить их силы.

– И зачем вам нужен я?

Госпожа улыбнулась, и они снова оказались за столом с фарфоровым графином перед ними, кубики льда в их стопках еще не успели растаять и вообще ничто не изменилось.

– Я надеюсь, ты остановишь их, Натан. Я не могу это сделать, потому что я занята в промежуточных царствах, куда Ассамблея не приходит. Господин не может это сделать, потому что он глуп. Твой отец этого не сделает. Твоя мать – кто знает, чем она занята. Остаешься только ты, Натан.

– Каким образом?

– Тебе это не понравится.

В этом царстве нет ни земли, ни неба, ни расстояния – это пространство без всяких ландшафтов, без всякой географии, почти без всякого света.

И здесь находились второрожденные дети в семье, их ряды тянулись во всех направлениях.

Они были аккуратно размещены, распределены в колонны, ряды, штабеля – все завернуты в материю и подвешены в воздухе, ничего душещипательного, совершенно чистые, здоровые, голые, спящие младенцы.

Здесь были в основном человеческие дети, но были также и дети животных, насекомых, гибриды человека и животных, драконов, фениксов. И все новорожденные.

Некоторые разновидности магнитов в материальном царстве отталкивают друг друга, и если из них сделать шарикоподшипники, потом положить как попало на горизонтально расположенный поднос, а потом этот поднос встряхнуть, то подшипники выстраиваются на некотором расстоянии друг от друга в определенном правильном порядке – образуют рисунок-решетку. Такими были и эти дети, и это царство отделяло одного от другого на установленное расстояние в решетке в трех направлениях, уходивших, казалось, в бесконечность.

Натан и Порция находились в середине царства, и всё расходилось от них идеально ровными линиями подвешенных младенцев вверх, вниз, вправо, влево, всё совершенно единообразно.

Царство это было погружено в тишину, но в воздухе стоял детский запах, бесконечно приятный и снотворный, молочный, успокаивающая миазма, заполняющая все стороны разума и наводящая на мысли о покое и воздухе. Дети не шевелились, они не испускали жидкостей, они, казалось, и не дышали, но были живы.

Госпожа улыбнулась, сглотнула слюну, потом начала было говорить, но остановилась, не произнеся ни слова.

Ближайший к ним ребенок – человеческое дитя на расстоянии вытянутой руки от них – был пухленьким и морщинистым, его выгнутый лобик был укрыт светло-коричневой марлей. Глаза закрыты, рот приоткрыт, видны беззубые десны, матовые и розовые, как беспримесная ксантановая камедь. Пальчики были чуть поджаты в слабые кулачки и лежали на животе по сторонам недавно зажившего пупочного остатка.

Госпожа собралась было попробовать еще раз, но Натан прервал ее сухогубое молчание.

– Почему… – начал он, но его голос так громко отозвался в его ушах, что он замолчал, чтобы не разбудить их всех. Его ладонь автоматически легла на рот.

Порция встала между ним и бесконечным царством бездвижных детей.

– Электричество, – сказала она, – можно считать, что оно состоит из огромного числа искр. – Она помолчала в ожидании реакции Натана, но эти слова для него почти не имели смысла. – Тогда огонь. Костер – это что-то вроде собрания огненных язычков свечей, они жмутся друг к другу, чтобы стать одним большим… – Она прикусила губу. – Одной большой волной…

Она замолчала, и Натан, кажется, в первый раз увидел эмоции на ее лице. Она чувствовала себя виноватой. Он не знал, почему он так решил – может, дело было в остаточном влиянии нематериального царства, – но он видел это. Она составила план, запустила процесс и получила результат, а когда пришло время нажать спусковой крючок, она не знала, сможет ли.

– Когда совершаешь жертвоприношение, – сказала она, – приносимый в жертву выпускает остаток жизненных сил. Их можно использовать для деформации холста. Искра – это Божья воля, и большинству заклинаний Искра почти и не нужна. А тому, о чем мы с тобой говорим, Натан, нужно много энергии. – Она сделала движение рукой в сторону младенцев. – Много энергии, – повторила она.

Натан кивнул. Он этим кивком не подтверждал, что понял. Или что, поняв, присоединяется к ее логике, или что, поняв ее логику, он одобряет то, что говорит ему Госпожа, а он молча признает необходимость проведения плана в жизнь. Его кивок ничего этого не означал. Его кивок был простой реакцией на речь, на тот факт, что она связная. В голове у него возникли вопросы, много вопросов, но его потрясение не позволило бы ни одному из них сорваться с его языка.

– Они юридически никак не оформлены, если ты об этом задумался. Я забрала их сразу после рождения с полного согласия родителей и привезла сюда, на склад. Secundus est pretium caeli[9], вот в чем суть сделки. Я даю им рай, а цена за это – их второрожденные. Я их забираю, прежде чем они успевают слить их Искру назад в холст. Вот что такое смертная жизнь – постепенное возвращение Искры в холст.

Она посмотрела на Натана не столько для того, чтобы увидеть, понял ли он, но, как ему показалось, скорее, чтобы уразуметь, считает ли он такой план разумным. Готов ли пойти на это.

Натан никак не прореагировал.

Не увидев желаемого, Порция продолжила:

– Я нашла рай для каждого из них, не волнуйся на этот счет. Они отправятся прямой дорожкой в их идеальное царство – иногда это царство их родителей. Их собственные индивидуализированные царства. Или посредством прямой трансляции они попадают в царства их близких.

Натан разглядывал всех младенцев, которых можно было увидеть. Их было не так уж и много – свет в помещении был такой слабый, что он видел не далее, чем на двадцать футов в любом из направлений – и тем не менее всё это казалось чем-то кошмарным, вызывало ужас.

– Там, где я не могла определить, какой должна быть наилучшая возможная жизнь для них, – продолжила она, – я работала через холст, по одной нити за раз, а потом выносила свое суждение. Признаю, что это субъективный подход – я это понимаю – но, когда я выпущу их Искру, для них всё будет прекрасно, независимо ни от чего. Рай небесный.

У одного из младенцев было змеиное тело. У другого – коровья голова.

– Я хорошо подготовилась, потратила не один век, субъективно говоря, чтобы не совершить ни одной ошибки. Их тысяча миллионов. Крохотные огоньки, которые соединятся в один огромный костер. Я думаю, что с таким костром я смогу вытащить тебя и взломать медальон изнутри, что в противном случае было бы невозможно.

У младенца рядом с тем, что со змеиным телом, было сморщенное, изборожденное морщинами бульдожье лицо. В трущобах была девочка с собачьим лицом, подумал Натан, но скорее у той было не лицо, а морда – удлиненная, начиненная неровными зубами. Здесь он видел что-то иное – носа почти не было, а его отсутствие, казалось, втягивало остальные части внутрь для заполнения пустоты. У младенца была красная кожа, почти багряная, почти пятнистая, почти голубая, и вся кожа была покрыта плотным слоем белой слизи. Пуповина у него еще оставалась необрезанной, ее кончик был подпален.

– Ты хоть отдаешь себе отчет, сколько энергии Искры требуется, что добыть из холста паттерн, на который другой манипулятор уже предъявил претензии? Ты понимаешь, сколько энергии Искры потребуется, чтобы вскрыть медальон изнутри?

Натан не отдавал себе отчета, но он знал, что это некая кратная величина того количества Искры, что содержится во второрожденных, того количества Искры, которое может быть добыто.

– Вам нужно, чтобы я сказал «да», – проговорил Натан. – Вам нужно мое благословение?

Она, казалось, не ответила ему.

– Изготовить кого-то из его нематериальной концепции и перенести в новое царство не составляет труда. Нематериальное царство находится там же, где родятся промежуточные царства. Я могу перенести тебя в одно из них, что касается перемещения из одного в другое, то я это уже делала, показала тебе мир. Это легко – я делаю это прямо сейчас. Но вырвать тебя из рук Господина? Оторвать от холста, восстановить по новой, реализовать тебя в материальном царстве? Твой отец считал, что это по плечу только Богу. – Ее щека дернулась, и она моргнула. Потом еще раз щека, еще раз глаз, и она потерла щеки обеими руками. – Ты меня понимаешь, Натан?

Он понимал. Он понимал, что, если он согласится, то она сможет вернуть его в мир, наплевав на Господина, наплевав на всё.

– А что, если я не хочу?

Она расслабилась, услышав его вопрос, словно его нежелание принесло ей облегчение, словно такой его ответ решал всё.

– У меня нет возможности заставить тебя, – сказала она. – Объем потребной энергии увеличился бы многократно, если бы ты отказался. Столько Искры нет во всех людях всех царств. – Она отвернулась, и Натан не знал, заглядывает ли она сейчас в души всех и каждого из этих детей.

У него в голове были другие мысли, он вернулся в трущобы, когда впустил в тело отца серебряную рыбку, чтобы вылечить его от легочного червя. Он наплодил их, этих червей, собственной Искрой, заклятием вызвал их из Живой Грязи. Вот что он видел в нематериальном царстве. Заражение отца легочным червем было физическим выражением его ненависти к слабости отца, скрываемой под отцовской отчаянной и жалкой покорностью.

Натан попытался тогда исправить всё, но ему не хватило ни умения, ни энергии. Он проиграл сражение, и его отец умер.

У него не было силы, чтобы вернуть отца к жизни. Он не знал, как вернуть его.

Но теперь он понял.

Порция показала ему.

– Начинайте, – сказал Натан.

Не медля ни мгновения, не спрашивая его, уверен ли он, она хлопнула в ладоши, и все младенцы, как один, проснулись, заплакали, залопотали, заголосили, как могут только новорожденные – с устрашающей и ужасающей требовательностью.

– Они должны бодрствовать, – сказала она.

Натан закрыл глаза и уши, защищаясь от этого гама.

– Начинайте уже! – вскрикнул он.

Госпожа Маларкои вздохнула, но прежде чем он успел передумать, она снова хлопнула в ладоши.

Все младенцы до последнего смолкли, и только по всему царству прошло эхо их голосов.