Арабелла подняла глаза от газеты и сказала:

— Парламент распущен.

Ее сын, Эйб, которому было уже восемнадцать, проглотил свой бекон и спросил:

— Что это значит?

Знания Эйба об окружающей его жизни были крайне отрывочны. В одних областях он был хорошо осведомлен, в других проявлял невежественность. Возможно, в его возрасте это было нормально. Спейд попытался вспомнить, был ли он таким же, но не смог сказать с уверенностью. В любом случае, осенью Эйб отправится в Эдинбургский университет, и с того времени его понимание мира будет быстро расти.

Арабелла ответила на его вопрос:

— Это значит, что будут всеобщие выборы.

— И у нас появится шанс избавиться от Хамфри Фрогмора, — сказал Спейд.

Это была привлекательная перспектива. Хамфри Фрогмор победил на довыборах, состоявшихся после смерти Хорнбима. Он был ленивым и никчемным членом парламента.

— Каким образом? — спросил Эйб.

— Мистеру Фрогмору придется переизбираться, если он хочет остаться нашим представителем в парламенте, — сказала Арабелла.

— Сколько у нас времени? — спросил Спейд.

Арабелла снова опустила глаза в газету, а затем сказала:

— Новый парламент будет созван четвертого августа.

— Это дает нам почти два месяца, — подсчитал Спейд. Сейчас была середина июня 1818 года. — Мы должны выставить кого-нибудь против Фрогмора.

— Зачем? — спросил Эйб.

— Мистер Фрогмор поддерживает Закон о союзах, — объяснил Спейд.

В обществе уже давно сформировался запрос на отмену этого ненавистного закона, но Фрогмор хотел, чтобы он остался в силе. Это был единственный вопрос, по которому он выступал в парламенте. Он представлял сторонников жесткой линии в Кингсбридже, которых раньше возглавлял Хорнбим.

— Так или иначе, нам нужен новый кандидат, — сказала Арабелла. — Я думаю, это должен быть наш зять.

Спейд согласно кивнул.

— Эймос популярен.

Эймоса Барроуфилда избрали мэром после смерти Хорнбима. Спейд взглянул на свои карманные часы.

— Пожалуй, я сейчас же пойду поговорю с ним. Могу застать его еще до того, как он уйдет на фабрику.

— Я с тобой, — сказала Арабелла.

Они надели шляпы и вышли из дома. Стоял прекрасный июньский день, прохладный, но солнечный, и город был облачен в свое свежее утреннее одеяние, сияющее от росы. Они застали Эймоса и его семью еще за завтраком. Дети Элси быстро росли. Стивен был в Оксфорде, Билли и Ричи выглядели уже молодыми мужчинами, а у Марты намечались женские формы. Только Джорджи был еще ребенком.

Для бабушки и дедушки поставили дополнительные приборы и налили кофе. Спейд дождался, пока молодежь закончит завтрак и уйдет, а затем сказал:

— Вы читали новость о том, что парламент распущен?

— Да, — ответил Эймос. — Нам нужен кто-то, кто пойдет против бесполезного Фрогмора.

Спейд улыбнулся.

— Именно. И я думаю, это должен быть ты.

— Я этого боялся.

— Ты популярный мэр. Ты вполне можешь победить Фрогмора.

— Не хочу вас разочаровывать. — Эймос посмотрел на Элси в поисках поддержки.

— Мы не поедем в Лондон, — сказала Элси. — Я не желаю оставлять свою воскресную школу.

— Вам и не придется, — сказал Спейд. — Эймос вполне мог бы ездить в Лондон один, когда это будет необходимо.

Но он чувствовал, что проигрывает спор. Эймосу было слишком уютно в его нынешнем положении. Он даже выглядел довольным. Немного располнел.

Эймос покачал головой.

— Я впустую потратил полжизни, не будучи женатым на Элси, — сказал он. — Теперь, когда мы вместе, я не собираюсь проводить месяцы в Лондоне без нее.

— Но, конечно…

Арабелла прервала Спейда.

— Оставь, любовь моя, — сказала она. — Они настроены серьезно.

Спейд оставил эту тему. Арабелла обычно была права в таких вещах.

— Но нам все равно нужен свой кандидат, — сказал Эймос. — И я думаю, другой мужчина за этим столом окажется лучшим кандидатом. — Он посмотрел на Спейда.

— Я необразован, — сказал Спейд.

— Вы умеете читать и писать, и вы мудрее большинства людей.

— Но я не могу произносить речи с цитатами на латыни и греческом.

— Я тоже. В этом нет необходимости. Оксфордские выпускники, конечно, любят блеснуть в дебатах, но большинство из них совершенно невежествено в тех отраслях, которые делают нашу страну процветающей. Вы были бы очень эффективным сторонником отмены Закона о союзах.

Спейд задумался. Этот закон был целенаправленной попыткой правящей элиты подавить любые усилия рабочих улучшить свою долю. Ему предлагали шанс помочь отменить этот злодейский закон. Как он мог отказаться?

— Неужели они действительно отменят закон? — спросила Арабелла. — Разве они все не хотят просто держать рабочих под каблуком?

— Некоторые хотят, но члены парламента не все одинаковы, — сказал Эймос. — Джозеф Юм возглавляет радикалов, и он против закона. Редактор газеты «Скотсмен» согласен с Юмом. И есть отставной портной по имени Фрэнсис Плейс, который информирует Юма и всех более просвещенных членов о пагубных последствиях закона. Плейс также поддерживает политическую газету под названием «Горгона».

Спейд повернулся к Арабелле.

— Как бы ты отнеслась к переезду в Лондон?

— Я, конечно, буду скучать по Элси и внукам, — сказала она. — Но мы все равно сможем проводить большую часть года здесь. А жизнь в Лондоне может быть довольно оживленной.

Спейд видел по блеску в ее глазах, что она говорит серьезно. Ей было шестьдесят три, но в ней было больше огня, чем в большинстве женщин вдвое моложе ее.

— Дайте мне подумать, — сказал он.

На следующий день он согласился баллотироваться.

И он выиграл выборы.

*

Ирландцы, привезенные Хорнбимом в Кингсбридж двадцать лет назад, чтобы сорвать забастовку рабочих фабрики, растворились среди населения города, и их больше не считали штрейкбрехерами. У них все еще был очаровательный ирландский акцент, но их дети им уже не обладали. Они ходили в маленькую католическую церковь города, но в остальном не выставляли свою религию напоказ. В большинстве своем они были такими же фабричными рабочими, как и все остальные. Колин Хеннесси, их лидер, часто заходил в лавку Сэл.

Первый этаж дома Сэл был разделен на две части прилавком. За прилавком, где она стояла большую часть дня, находились полки и шкафы, забитые товарами. У нее было все, что нужно людям, кроме джина. Она могла бы заработать кучу денег, продавая джин стаканами, но ненавидела пьянство, возможно, помня о слабости Джарджа, и предпочитала не иметь дел с крепкими напитками.

Они часто болтали. Колин ей всегда нравился. Они были одного возраста и оба являлись неформальными лидерами в своих общинах. Они вместе ходили в свое время на разговор к Хорнбиму. И когда-то Сэл видела сон, будто она с ним в одной постели.

Однажды в 1819 году она сказала ему:

— Не знаю, говорила ли я вам когда-нибудь, но мой сын, Кит, был первым, кто заговорил с вами, когда вы приехали в Кингсбридж.

— Неужели?

— И с вашей женой, упокой Господь ее душу. Мне было жаль услышать, что она скончалась.

— Уже полгода прошло.

— И дети все выросли и поженились.

— Да.

— Я помню день, когда вы приехали. Кит прибежал домой с новостью о четырех повозках, полных чужестранцев.

— Кажется, я помню одного паренька.

— Вы спросили его имя и назвали свое. Он сказал, что говорил с высоким черноволосым мужчиной, который очень странно разговаривал.

Колин рассмеялся.

— Что ж, это точно про меня.

Сэл выглянула в окно и увидела, что наступает вечер.

— Мне пора закрываться, — сказала она.

— Хорошо. Я пойду.

Она смерила его оценивающим взглядом. Он все еще был чертовски хорош собой.

— Не хотите ли чашку чая?

— Что ж, от такого, пожалуй, не откажусь.

Она заперла дверь лавки и провела его наверх. В очаге для готовки горел небольшой огонь, и она поставила чайник кипятиться.

Лавка у нее была уже почти четыре года, и дела шли с большим успехом. Она заработала столько денег, что ей даже пришлось впервые в жизни открыть счет в банке. Но больше всего ей нравились люди. Целый день они входили и выходили, у каждого своя жизнь, полная радостей и горестей, и они делились с ней своими историями. Одиночество подступало лишь по ночам.

— Люди думали, что вы, ирландцы, все вернетесь домой, а большинство из вас осталось, — сказала она Колину.

— Я люблю Ирландию, но там трудно заработать на жизнь. Правительство в Лондоне не жалует ирландцев.

— Да и к англичанам не лучше отношение, если только они не дворяне и не богатые дельцы. Премьер-министры правят страной в интересах людей своего круга.

— Сущая правда.

Она заварила чай, подала ему чашку и предложила сахар. Он отпил немного и сказал:

— Очень вкусно. Забавно, как чай кажется вкуснее, когда его заварил кто-то другой.

— Вы скучаете по жене.

— Еще как. А вы?

— И я тоже. У моего Джарджа хватало недостатков, но я его любила.

Минуту или две они молчали, затем он поставил чашку и сказал:

— Мне, пожалуй, пора.

Сэл замялась. «Мне пятьдесят лет, — подумала она, — нельзя так поступать». Но вслух сказала:

— Вам не обязательно уходить. — И затаила дыхание.

— Не обязательно?

— Можете остаться, если хотите.

Он ничего не сказал.

— Можете остаться на ночь, — сказала она, чтобы не осталось никаких сомнений. — Если, конечно, желаете, — нервно добавила она.

Он улыбнулся.

— Да, дорогая Сэл, — сказал он. — О да, я бы с радостью.

*

Генри, граф Ширинг, умер в декабре 1821 года. В конечном счете его смерть не имела никакого отношения к ранению в голову. Он погиб, упав с лошади.

В черном Джейн выглядела хорошо, но Эймос знал, что скорбит она не по-настоящему. Генри был хорошим солдатом, но плохим мужем.

Похороны состоялись в Кингсбриджском соборе, службу вел старый епископ Реддингкот. Присутствовало почти все дворянство графства, плюс все важные люди Кингсбриджа и все офицеры полка. По подсчетам Эймоса, в нефе собралось более тысячи человек.

Из Лондона приехал майор Персиваль Дуайт. Он всем говорил, что представляет герцога Йоркского, главнокомандующего армией, и, без сомнения, это было правдой, но осведомленные люди полагали, что он приехал ухаживать за вдовой.

После службы гроб вынесли наружу и погрузили в карету, запряженную четверкой вороных лошадей. Шел легкий снег, снежинки застревали в их гривах и таяли на теплых спинах. Когда гроб был закреплен, карета тронулась, направляясь в Эрлкасл, где Генри должен был упокоиться в семейном склепе.

Поминки устроили в Зале собраний. Эймоса пригласили в боковую комнату для особых гостей. Джейн поднимала вуаль, чтобы поговорить с людьми, и на ее лице не было и следа слез.

После того как схлынула первая волна соболезнующих, Эймосу удалось на несколько минут остаться с ней наедине, и он спросил о ее планах.

— Я уеду в Лондон, — сказала она. — У нас там есть дом, которым Генри почти никогда не пользовался. Теперь он, конечно, принадлежит Хэлу, но я поговорила с ним, и он не против, чтобы я там жила.

— Что ж, у вас будет по крайней мере один друг.

— Кого вы имеете в виду?

— Майора Дуайта.

— Помимо него, у меня будут и другие друзья, Эймос. Герцогиня Ричмондская, например. И еще несколько человек, с которыми я познакомилась в Брюсселе.

— У вас хватит денег?

— Хэл согласился и дальше выплачивать мне содержание на наряды, которое всегда было весьма щедрым.

— Я знаю. Вы сделали сестру Спейда весьма состоятельной.

— Это не все, что я сделала. Я застраховала жизнь Генри и выплачивала взносы из денег, которые он мне давал, не говоря ему об этом. Так что теперь у меня будут собственные деньги.

— Очень рад. — «Мог бы и догадаться, — подумал Эймос, — что Джейн позаботится о своем финансовом будущем». — Вы снова выйдете замуж?

— Весьма неуместный вопрос на похоронах моего мужа.

— Знаю, но вы терпеть не можете, когда вокруг таких вопросов обходятся кокетливыми полунамеками.

Она усмехнулась.

— Ты слишком хорошо меня знаешь, плут. Но я тебе не отвечу.

— Справедливо.

Подошел еще кто-то с соболезнованиями, и Эймос отошел к фуршетному столу. Его пасынок Стивен разговаривал с Хэлом, новым графом шестнадцати лет от роду. Эймос услышал, как Хэл спросил:

— Так сколько лекций тебе нужно посещать каждую неделю?

— Ты не обязан посещать ни одной из них, — сказал Стивен. — Но большинство ходят примерно на одну в день.

Они, очевидно, говорили об Оксфорде. Эймос вспомнил, как он завидовал молодым людям, которые учились в университетах, и как гадал, выпадет ли когда-нибудь такая привилегия его сыну. Теперь его непризнанный незаконнорожденный сын вот-вот исполнит эту мечту. «Как странно, — размышлял Эймос. — Мое желание сбылось так, как я и представить себе не мог».

Но такова была жизнь, как он уже понял. Она никогда не складывается в точности так, как ты ожидаешь.

*

Незадолго до Рождества 1823 года Спейд, теперь уже член парламента, отправился на тайное собрание в лондонский дом Фрэнсиса Плейса.

Кампания против Закона о союзах приближалась к своей кульминации. В наступающем году должно было состояться парламентское Ватерлоо. Если правительство представляло собой Бонапарта, а оппозиция герцога Веллингтона, то небольшая группа, собравшаяся на Чаринг-Кросс, была теми самыми пруссаками, что надеялись склонить чашу весов.

Там было несколько радикальных членов парламента, включая Джозефа Юма. Все они годами вели кампанию против Закона о союзах без всякого результата. Большинство членов парламента были с ними не согласны, ведя себя так, будто любая встреча рабочих людей неминуемо ведет к революции и гильотине.

Но теперь грядет решающая схватка.

Юм объявил, что убедил правительство назначить Специальный комитет по делам ремесленников и машинного производства.

— Комитет будет расследовать эмиграцию ремесленников и экспорт машинного оборудования, — сказал Юм. — Оба вопроса важны и для правительства, и для фабрикантов. И, почти как бы между прочим, нам поручено изучить действие Закона о союзах. Поскольку это была моя идея, правительство согласилось, чтобы я стал председателем. Это наш большой шанс.

— Нам придется действовать хитро, — сказал Спейд. — Не стоит будоражить наших врагов слишком рано.

— Как мы это провернем? — спросил осторожный член парламента с севера по имени Майкл Слейтер. — Мы же не можем держать комитет в секрете.

— Нет, но мы можем не поднимать шума, — сказал Спейд. — Говорить о нем так, будто это нудная рутина, которая вряд ли приведет к чему-то значительному. — За последние пять лет Спейд многому научился в парламенте. Как в шахматах, атака не должна выглядеть как атака, пока ей уже невозможно будет противостоять.

— Хорошая мысль, — сказал Юм.

— Но все будет зависеть от членов комитета, — заметил Спейд.

— Об этом позаботились, — сказал Юм. — Теоретически, членов комитета будет выбирать председатель Министерства торговли. Но я представлю ему список рекомендаций, и без его ведома, в него войдут только те, кто сочувствует нашему делу.

Спейд подумал, что это может сработать. И Юм, и Плейс были опытны в ведении парламентских дел. Их будет нелегко переиграть.

— Что крайне важно, — продолжал Юм, — и ради чего созвано это собрание, так это то, что мы должны привести убедительных свидетелей для дачи показаний комитету. Свидетелей, которые на собственном опыте испытали несправедливость и разрушения, вызванные этим законом. Во-первых, нам нужны рабочие, которые были жестоко наказаны судьями за нарушение закона.

Спейд подумал о Сэл, которая теперь была Сэл Хеннесси, выйдя замуж за Колина.

— В Кингсбридже есть женщина, — сказал Спейд, — которая отбыла два месяца каторжных работ за то, что сказала хозяину, что он нарушает соглашение, на которое сами же суконщики и согласились.

— Это именно то, что нам нужно. Глупые, злонамеренные судебные решения, основанные на этом законе.

Слейтер скептически заметил:

— Необразованные рабочие обычно являются плохими свидетелями. Они порой несут нелепые жалобы. Говорят, что владельцы фабрик занимаются черной магией, станком управляет демон, и все в таком духе.

«Слейтер, однако, полезный пессимист, — подумал Спейд. — Вечно мрачен, но указывает на реальные проблемы».

— Наши люди будут предварительно опрошены здесь присутствующим мистером Плейсом, — сказал Юм, — который уже проинформирует меня о личном опыте каждого свидетеля, чтобы я мог быть уверен, что задаю правильные вопросы.

— Хорошо, — удовлетворенно сказал Слейтер.

Юм продолжил:

— А еще нам нужны владельцы фабрик, которые засвидетельствуют, что управлять рабочими проще, если есть профсоюз, с которым можно вести переговоры.

— Я знаю и таких, — сказал Спейд.

Выступил Фрэнсис Плейс.

— Есть места, где заработная плата настолько низка, что работающие люди получают пособие по бедности. Налогоплательщики злятся, потому что они субсидируют прибыль владельцев фабрик.

— Хорошее замечание, — сказал Юм. — Мы должны найти людей, которые засвидетельствуют это. Это очень важно.

— Наши враги тоже приведут свидетелей, — сказал Слейтер.

— Несомненно, — ответил Юм. — Но, если мы будем действовать осторожно, они не задумаются об этом до последней минуты, и их подготовка будет проходить в спешке.

«Вот так и делается политика», — размышлял Спейд, когда собрание расходилось. Недостаточно иметь на своей стороне правоту. Нужно быть хитрее другой фракции.

Он вернулся в Кингсбридж на Рождество. Члены парламента не получали жалованья, поэтому те, кто не был богат по рождению, должны были иметь другую работу. Спейд продолжал вести свои дела.

Находясь в Кингсбридже, он убедил Сэл и Эймоса дать показания перед комитетом Юма.

Комитет заседал в Вестминстер-холле с февраля по май 1824 года и допросил более ста свидетелей.

Эймос свидетельствовал о преимуществах работы с профсоюзами, а его жена, Элси, с гордостью смотрела на него.

Кульминацией слушаний стали показания фабричных рабочих. Стало до ужаса ясно, что Закон о союзах использовался для запугивания и наказания рабочих способами, которые парламент никогда не предполагал, и многие члены парламента были возмущены.

Один сапожный мастер в Лондоне вдвое урезал плату своим работникам, а когда они отказались работать, вызвал их к лорд-мэру, который приговорил их всех к каторжным работам. Похожую историю рассказал хлопкоткач из Стокпорта, которого избил констебль и посадил в тюрьму на два месяца вместе с десятью другими мужчинами и двенадцатью женщинами.

— Забастовка в Кингсбридже была урегулирована путем переговоров между группой, представляющей владельцев фабрик, и группой, представляющей рабочих, — сказала Сэл. — Частью соглашения было то, что когда хозяин планирует установить на фабрике новое оборудование, он должен обсудить это с рабочими.

— Был ли по этому соглашению хозяин обязан поступать так, как хотели рабочие? — спросил Юм.

— Нет. Он был обязан обсудить, вот и все.

— Продолжайте.

— Один из хозяев, мистер Хорнбим, застал своих рабочих врасплох, установив новую чесальную машину без обсуждения. Я пришла к нему домой с другим членом делегации рабочих, Колином Хеннесси, и одним из владельцев производства, Дэвидом Шовеллером, и мы втроем поговорили с ним об этом.

— Вы ему угрожали?

— Нет, мы лишь напомнили ему, что придерживаться соглашения является лучшим способом избежать забастовки.

— Что случилось потом?

— На следующий день меня разбудили рано утром и отвезли в дом мистера Уилла Риддика, мирового судьи. То же самое произошло и с мистером Хеннесси.

— А что насчет мистера Шовеллера?

— Против него никаких мер не предприняли. Но нас с мистером Хеннесси обвинили в создании союза и приговорили к каторжным работам.

— Была ли какая-то связь между мистером Хорнбимом и судьей?

— Да. Хорнбим был тестем Риддика.

Среди членов комитета пронесся ропот шока и неодобрения.

— Итак, подведем итог, — сказал Юм. — Вы сказали мистеру Хорнбиму, что он нарушает соглашение, затем он арестовал вас и обвинил в создании союза. После чего его зять приговорил вас к каторжным работам.

— Да.

— Спасибо, миссис Хеннесси.

Комитет представил доклад, в котором безоговорочно осудил Закон о союзах.

Закон был отменен через несколько дней.

*

Уилл Риддик умер в том же году, и Роджер стал сквайром.

Сэл и Колин переехали в Бэдфорд и взяли на себя управление деревенской лавкой.

Сэл больше никогда не видела Джоан, но однажды в Бэдфорд пришел человек со странным акцентом и привез от нее письмо. Отбыв свой срок, Джоан вышла замуж за поселенца, и они основали овцеводческую ферму в Новом Южном Уэльсе. Это была тяжелая работа, и она часто думала о своей дочери Сью, но она любила своего нового мужа и не собиралась возвращаться в Англию.

Кит, Роджер, Сэл и Колин все переехали в усадьбу.

Первым делом они выгнали собак Уилла из дома, чтобы те постоянно жили во дворе рядом с конюшнями.

Затем они отмыли холл дочиста, с помощью Фанни.

Неделю спустя они надели старую рваную одежду и выкрасили все деревянные панели в доме в кремово-белый цвет.

— Что ж, по крайней мере, теперь в доме новый запах, — сказала Сэл.

— Предстоит еще много работы, — сказал Кит.

— Мне не терпится взяться за дело, — сказала Фан. — Но сквайр и его семья не должны этим заниматься. Я бы справилась, если бы мне немного помогли. — Платтс покинул усадьбу, хотя от него, признаться, и так не было много толку, и Фан осталась единственной служанкой.

— Мы наймем тебе помощников, со временем, — сказал Кит, — но пока нам придется жить скромно. Наш машиностроительный бизнес приносит деньги, но для начала нам нужно выплатить все долги, оставленные Уиллом. — Он решил не упоминать о долгах Роджера. — Мне нужно разобраться с финансами усадьбы и начать выплачивать кредит из доходов от аренды.

Кит продолжал контролировать все деньги. Роджер получал ежемесячное содержание, и когда оно заканчивалось, ему приходилось прекращать играть до следующего месяца. Он привык к этому режиму и теперь говорил, что ему так даже больше нравится.

Они пошли на кухню, и Фанни приготовила всем ужин из бекона и картофеля. Кит увидел, как крыса проскользнула через щель в плинтусе, и сказал:

— Нам нужны кошки, чтобы избавиться от крыс и мышей.

— Я достану вам кошек, — сказала Фан. — В деревне всегда кто-нибудь пытается продать помет котят за несколько пенни.

Когда стемнело, все разошлись по кроватям. У Кита и Роджера были спальни с общей гардеробной между ними, но это было больше для вида, поскольку они всегда спали вместе. Фанни догадывалась об их секрете, но, когда у них появится больше слуг, им придется каждое утро взбивать одну из кроватей, чтобы поддерживать видимость приличия.

Кит разделся и лег в постель, но сел, оглядываясь при свете свечи.

— Ты не хочешь спать? — спросил Роджер. — Я вымотался после всей этой покраски.

— Я просто вспоминаю, как спал здесь мальчиком, — сказал Кит. — Я думал, что это, должно быть, самый большой дом в мире, а люди, которые здесь жили, были для меня как боги.

— А теперь ты один из богов.

Кит рассмеялся.

Роджер забрался в постель.

— Вероятно, греческие боги, — сказал он. — А ты ведь знаешь чем любили заниматься греки, не так ли?

— Нет. У меня никогда не было твоего образования, ты же знаешь. Что такого делали греки?

Роджер обнял Кита.

— Позволь я покажу тебе, — сказал он.