Веллингтон приказал всем женщинам покинуть поле боя. Некоторые подчинились. Сэл была среди тех, кто проигнорировал этот приказ.

И теперь ей было скучно. Она никогда бы не подумала, что такое возможно. Она лежала на земле у вершины хребта, вместе с Джарджем и другими солдатами 107-го пехотного полка, глядя вниз на раскинувшийся пейзаж и ожидая начала битвы. Им не положено было находиться так близко к передовой, но они устроились в небольшой ложбине, скрывавшей их от глаз.

Она поймала себя на том, что с нетерпением ждет начала. «Какая же я дура», — подумала она.

Затем, в половине двенадцатого, все началось.

Как и ожидалось, французы первыми атаковали замок и хозяйственные постройки Угумона, передового поста союзников, находившегося в полумиле от того места, где она лежала, и в опасной близости от французских боевых порядков.

Она могла различить комплекс из домов, сараев и часовни, окруженный деревьями. Огороженный сад и роща фруктовых деревьев находились с запада, справа от Сэл. С дальней стороны, к югу, но все еще видимый Сэл, между фермой и французскими боевыми порядками располагался небольшой лесок, буквально пара акров. Сэл сказали, что Угумон защищают двести британских гвардейцев и тысяча немцев. Войска были размещены в лесу и роще, а также на территории самой фермы.

Французская атака началась с мощного артиллерийского обстрела, который, по мнению Сэл, должен был быть сокрушительным на таком коротком расстоянии.

Затем французская пехота двинулась со своей линии фронта через открытое поле к Угумону. В ответ заговорили орудия союзников, обстреливая пехоту шрапнелью.

Союзники в лесу начали стрелять по французам из-за деревьев. У немцев были винтовки, которые били дальше и точнее.

Шрапнель и винтовки были смертоносно эффективны, и французские солдаты в синих мундирах падали сотнями, но они держали строй и продолжали идти.

— Они же такая легкая мишень, — сказала Сэл. — Почему они не бегут вперед, а идут шагом?

Вопрос не был обращен к кому-то конкретно, но на него ответил ветеран войны в Испании.

— Дисциплина, — сказал он. — Через минуту они остановятся и дадут залп все вместе.

«А я бы все равно побежала», — подумала Сэл.

*

Кит вернулся в Мон-Сен-Жан вскоре после полудня.

Он нашел Веллингтона верхом на коне у гвардейцев, на хребте над Угумоном, наблюдающим за ожесточенным боем у фермы.

Веллингтон увидел его и раздраженно спросил:

— Где, черт возьми, эти пруссаки? Я ждал их несколько часов назад!

Гнев Веллингтона бывал сокрушительным, и не всегда он был направлен на тех, кто его заслуживал.

Кит собрался с духом, чтобы доложить командиру дурные вести.

— Сэр, подтверждаю, что большая часть пруссаков покинула Вавр к десяти тридцати, и, по моим оценкам, они прибудут сюда не ранее половины третьего пополудни.

— Так какого дьявола они там делали? Светло с пяти часов утра!

Кит изложил ему сжатую версию событий.

— Вавр чрезвычайно узкое место, с небольшим мостом через реку и извилистыми улочками в городе, где, ко всему прочему, сегодня утром был серьезный пожар. А миновав город, они движутся по размытой дождем дороге…

— Пожар? Как это могло случиться после такого ливня?

Вопрос был глупый, и Кит ответил:

— У меня нет сведений на этот счет, сэр.

— Пойдите найдите Ширинга, — сказал Веллингтон. — У него будет для вас много дел сегодня днем.

Кит отъехал.

Он нашел 107-й пехотный полк на западном краю линии союзников. Некоторые солдаты выползли вперед, покинув позиции, чтобы украдкой взглянуть на поле боя, и лейтенант Джо Хорнбим приказывал им вернуться, чтобы их не было видно французам.

— Мы же не хотим, чтобы старина Бонапарт знал, где мы и сколько нас, — говорил он. — Пусть этот сукин сын гадает, а?

Кит увидел Джарджа, остановил коня и спешился.

— Молодой Джо довольно неплохой офицер, знаешь ли, — сказал Джардж, — особенно если вспомнить, что ему всего восемнадцать.

— От него сложно было этого ожидать, — сказал Кит. — С таким-то дедом-мерзавцем, как олдермен Хорнбим… — Кит отвлекся, увидев свою мать. Он был встревожен. — Что ты здесь делаешь? — спросил он ее. — Женщинам приказано покинуть поле боя.

— Этот приказ до меня не дошел, — сказала Сэл.

— Что ж, теперь дошел.

— Я здесь, чтобы быть с мужем, и не собираюсь убегать.

Кит открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Спорить с Сэл, когда она что-то решила, было бесполезно.

Он подъехал к Джо Хорнбиму и спросил:

— Лейтенант, вы не видели графа Ширинга?

— Так точно, сэр. — Он указал на север, за гребень. — Несколько минут назад он был примерно в трехстах ярдах в том направлении, разговаривал с генералом Клинтоном.

— Благодарю.

— Так точно, сэр.

Кит сел на коня и поскакал вниз по склону, где на лошадях сидели граф Генри и генерал Клинтон. Прежде чем он успел заговорить с графом, раздалась оглушительная какофония, подобная десяти грозам разом, шум, который мог означать лишь конец света, но Кит служил в артиллерийской батарее и знал, что это всего лишь звук пушек. Просто их было больше, чем он когда-либо слышал одновременно.

Он развернул коня и поспешил обратно на склон, а граф Ширинг и генерал Клинтон следовали за ним. На вершине они остановились и замерли.

Они находились на западной стороне угольной дороги, и Кит сразу увидел, что французские пушки стоят на восточной стороне и стреляют по центру и левому флангу союзной линии. Не менее семидесяти больших орудий выстроились в ряд и палили так быстро, как только могли.

Однако целей они находили немного. Союзные войска на южном склоне сильно пострадали, но большая часть армии Веллингтона находилась за хребтом, и многие ядра Бонапарта бесполезно увязали в грязи.

Так в чем же был смысл обстрела?

Через несколько минут Кит понял.

Французские солдаты в синих мундирах начали наступление, проходя сквозь линию орудий и маршируя через долину. Французские ядра летели у них над головами и мешали союзным войскам выйти из-за хребта им навстречу.

Вскоре стало ясно, что это наступление было крупной атакой. Кит оценил число наступающей пехоты в пять тысяч, затем в десять тысяч, а потом и больше. Может быть, двадцать тысяч.

Орудия союзников открыли по ним огонь, и Кит понял, что они стреляют картечью, тонкими жестяными банками, набитыми железными шариками и обрезками гвоздей, которые взрывались и разлетались смертоносным конусом шириной в тридцать ярдов, кося вражеские войска, как гигантская коса. Но французы перешагивали через тела своих товарищей и продолжали идти.

Битва началась.

Целью атаки обычно было нарушение целостности вражеской линии обороны путем захода в тыл. Этого можно было достичь либо обойдя один из флангов, либо пробив брешь в центре. Затем солдат в линии можно было окружить, заманить в ловушку и атаковать со всех сторон.

Кит использовал свою подзорную трубу, снятую с трупа французского офицера при Витории, чтобы изучить дальний восточный край поля боя. Наступающие там французские войска первыми достигли позиций союзников и энергично атаковали, оттесняя защитников. Фронт союзников проходил вдоль узкой, утопленной в землю дороги с живыми изгородями, и французы быстро достигли этого укрытия. Затем британцы контратаковали. Бой был ожесточенным и кровавым, и Кит был рад, что его там нет.

Наступление французов замедлилось, но не остановилось. Кит с тревогой увидел, что та же картина повторяется по всей линии на дальней стороне угольной дороги. Энергичная французская атака, контратака и медленное продвижение французов.

Было два часа дня, и союзники проигрывали.

Союзные войска вокруг Кита и графа были беспокойны, им не терпелось прийти на помощь товарищам, но Веллингтон не отдавал команды, и граф рявкнул:

— Стоять на месте, солдаты! Всякого, кто побежит вперед без приказа, пристрелят в спину.

Кит не был уверен, что он говорит серьезно, но угроза подействовала, и солдаты успокоились.

Потери французов были высоки, но все новые и новые люди прибывали, включая кавалерию, которую они называли кирасирами. Кит оглянулся на склон за хребтом и увидел, что у Веллингтона мало резервов пехоты, чтобы бросить их в бой. Однако британская кавалерия была наготове. Кит видел по меньшей мере тысячу всадников бригады Дворцовой кавалерии, стоявших у своих коней и с нетерпением ожидавших приказа атаковать. У лейб-гвардейцев и конной гвардии были иссиня-черные кони. Их вел граф Аксбридж, один из тех многочисленных людей, которых Веллингтон недолюбливал.

Кит слышал, как штабные офицеры говорили, что у британской кавалерии лучшие лошади, но у французов лучше кавалеристы. По крайней мере, у французской кавалерии и в самом деле было больше боевого опыта.

Прозвучал горн, и тысяча человек сели на коней. Затем другой сигнал горна заставил их всех одновременно обнажить сабли. Это было грозное зрелище, и Кит был благодарен, что его нет среди тех, кому придется отражать их атаку.

Отвечая на дальнейшие сигналы горна, они выстроились в линию длиной в милю с востока на запад, затем повели коней шагом вверх по склону, все еще вне поля зрения врага. Они перешли на рысь, взобрались на хребет, а затем, с криками и воплями, ринулись вниз, в самую гущу боя.

Союзная пехота бросилась врассыпную. Французы пытались бежать обратно к своим линиям, но не могли обогнать лошадей, и кавалерия безжалостно рубила их саблями, отсекая руки, ноги и головы. Бегущие спотыкались, падали, и их топтали могучие кони. Кавалерия неслась дальше, и резня была ужасной.

Граф Генри был на седьмом небе от счастья.

— Атака Бонапарта отбита! — ликовал он. — Да благословит Бог кавалерию!

Когда лошади оказались в пределах досягаемости французской артиллерии, Аксбридж приказал трубачам подать сигнал к отступлению. Кит отчетливо его слышал, но, к его изумлению, кавалерия казалась глухой. Они проигнорировали повторяющийся сигнал и поскакали дальше, крича и размахивая саблями. Рядом с Китом граф Генри с отвращением хмыкнул. Всадники были охвачены жаждой крови, и всякая дисциплина рухнула. Сказывалось отсутствие боевого опыта.

Их ликование было самоубийственным. Когда они достигли французской линии укреплений, их начали косить пушечным и мушкетным огнем. Их натиск замедлился, так как земля под ними пошла в гору, и лошади устали.

За считанные минуты кавалерия перешла от триумфа к полному уничтожению. Внезапно они сами стали теми, кого резали. Когда они разбились на небольшие группы, французы окружили их и методично уничтожили. Кит в отчаянии смотрел, как гибнет цвет британской армии. Несколько счастливчиков, выживших, хлестали своих лошадей, заставляя их из последних сил нестись галопом обратно к союзной линии.

Атака Бонапарта действительно была отбита, но какой ценой.

У французов было больше людей, и они могли начать новую пехотную атаку, но британцы уже не могли повторить подобную кавалерийскую атаку.

Кита охватило отчаяние.

Наступило затишье. Сражение не прекратилось, но продолжалось на более низком уровне. Французская артиллерия время от времени обстреливала долину, иногда убивая офицера на коне или разбивая пушку. Вокруг Угумона и Ла-Э-Сент продолжалась спорадическая перестрелка, снайперы с обеих сторон вели огонь и иногда попадали в цель.

К Веллингтону обратился посыльный, тот подозвал графа Генри и сказал:

— Есть донесение, что появились пруссаки. Отправляйтесь на восточный край нашей линии и проверьте. Если это правда, скажите их командиру, что я хочу, чтобы они усилили мой левый фланг. Вперед!

Приказ имел для Кита смысл. Левое крыло Веллингтона было основной целью артиллерийских и пехотных атак Бонапарта, тогда как правый фланг, где находились Сэл и Джардж, до сих пор почти не участвовал в бою. Именно левый фланг нуждался в пруссаках.

Они поскакали галопом.

В миле или двух за самым восточным краем союзной линии фронта находились два небольших леса. Лес Оэн на севере и Парижский лес на юге, и пока они скакали, Киту показалось, что он видит движение в обеих областях. Приблизившись, он увидел, как из леса Оэн выходят сотни солдат в темно-синих мундирах.

Это была правда. Пруссаки наконец-то прибывали.

Кит и граф Генри добрались до леса Оэн невредимыми. К этому времени подошло уже две-три тысячи пруссаков, и еще больше к лесу на юге. Несколько тысяч мало что меняли, но, когда подойдут остальные, у союзников будет подавляющее преимущество.

Но было ли время ждать?

Войска в лесу Оэн принадлежали I корпусу под командованием фон Цитена. Этому лысеющему сорокапятилетнему генералу, увешанному наградами, предстояло сражаться уже в третий раз за четыре дня. Сам Блюхер еще не прибыл, поэтому граф Генри и Кит передали Цитену послание Веллингтона на обычной смеси языков.

Цитен лишь ответил, что передаст просьбу Веллингтона Блюхеру при первой же возможности. У Кита сложилось впечатление, что пруссаки сами решат, где им лучше всего вступить в бой.

Цитен не стал предполагать, как скоро прибудут остальные прусские части.

Граф Генри и Кит вернулись к Веллингтону и доложили обстановку.

Кит взглянул на часы, еще один трофей, снятый с трупа, и с изумлением увидел, что уже пять часов вечера. Казалось, с момента первой атаки французской пехоты прошли считанные минуты.

На протяжении всех ожесточенных боев последних трех дней целью Бонапарта было не дать пруссакам соединиться с англо-голландскими войсками. В ближайшие несколько часов это наконец должно было произойти.

Бонапарт, несомненно, видел пруссаков и, должно быть, понял, что время внезапно стало решающим фактором. Теперь его единственной надеждой было уничтожить армию союзников до того, как пруссаки успеют присоединиться к битве в достаточном количестве, чтобы переломить ее ход.

Кит заметил оживленное движение в тылу французов. Несколько минут он не мог понять, что происходит, пока граф не сказал:

— Кирасиры строятся. Сейчас будет кавалерийская атака.

Британские и голландские артиллеристы подтягивали резервные орудия на замену поврежденным. Кит поискал глазами Роджера, но не смог его заметить.

Французская артиллерия все еще вела прерывистый огонь, пока их кавалерия строилась, и в этот момент снаряд упал в двадцати ярдах от Кита, угодив в резервное орудие, которое как раз маневрировало, чтобы занять позицию. Раздался грохот и вспышка, крики людей и жуткий визг раненой лошади, а затем второй, более мощный взрыв. Взорвался запас пороха за орудием, разнеся пушку вдребезги. Кита швырнуло на землю и оглушило, но уже через секунду он понял, что не обожжен и не задет летящими обломками. Ошеломленный, он с трудом поднялся на ноги. Весь орудийный расчет был убит или ранен, а от самой пушки осталась лишь груда искореженного металла и обгоревшего дерева. Взгляд Кита упал на графа Генри, лежавшего на земле без движения. Вокруг его головы была кровь. Ранение, вероятно, было нанесено обломком развороченной пушки, пролетевшим по воздуху. Кит опустился на колени рядом с ним и увидел, что тот еще дышит.

Он увидел группу пехотинцев, уставившихся на разбитое орудие. Он указал на двоих из них и приказал:

— Ты и ты! Это граф Ширинг. Поднимите его и несите к хирургу. Живо!

Они подчинились.

Кит гадал, выживет ли граф. Хирурги мало что могли сделать с ранениями в голову, кроме как перевязать их. Все зависело от того, насколько сильно был поврежден мозг.

Размышлять было некогда. Кит снова повернулся к полю боя. Начиналась новая французская атака.

Из-за французских позиций хлынула настоящая лавина всадников. Из-за тучи выглянуло солнце, и его лучи заиграли на клинках и доспехах. Кит почувствовал, как земля под ногами дрожит от топота десятков тысяч копыт.

У союзников почти не осталось кавалерии, чтобы им противостоять.

Веллингтон крикнул:

— Подготовиться к встрече кавалерии!

Клич прокатился по всей линии, и пехотные батальоны, как их и учили, быстро перестроились в каре. Глядя вдоль линии, Кит увидел, что 107-й пехотный полк строится с четкой эффективностью.

Когда вражеская кавалерия приблизилась, Веллингтон проехал вдоль каре, выкрикивая слова ободрения. Кит и другие адъютанты последовали за ним. Затем французы обрушились на них.

Сначала защитники одерживали верх. Французская кавалерия носилась вокруг каре, выкрикивая: «Vive l’empereur!» Многих из них сразил плотный огонь с краев каре, где мушкетеры стояли в четыре ряда. Каждый британский солдат опускался на колено, стрелял, затем отступал в конец четверки, чтобы перезарядить, давая возможность выстрелить следующему. Всё это выглядело как смертоносно отлаженный танец.

После нескольких ужасающих минут кавалерия отступила, но на смену им пришли подкрепления на свежих лошадях, некоторые вооруженные трехметровыми пиками, которые они метали в каре, пытаясь проделать бреши. Убитых и раненых оттаскивали в центр каре, а бреши смыкались.

Кит не мог не восхищаться мужеством французских всадников, которые атаковали снова и снова, скача по телам своих товарищей, перепрыгивая через мертвых и раненых лошадей. Остатки британской кавалерии контратаковали, но их было слишком мало, чтобы что-то изменить.

Во время затишья Кит задумался, где пехота Бонапарта. Она должна была поддерживать атакующую кавалерию, ведь так обычно и делалось. Затем он посмотрел через долину, вглядываясь сквозь облака порохового дыма, и понял причину. Пруссаки наконец вступили в бой.

Проигнорировав просьбу Веллингтона, большая часть новоприбывших зашла за восточный фланг французской линии и атаковала у деревни Плансенуа, высоко на противоположном хребте, вблизи вражеского штаба. Бонапарт был застигнут врасплох.

Бой там казался ожесточенным, и Кит прикинул, что Бонапарт не может выделить пехоту с того участка для поддержки своей кавалерийской атаки. Наблюдая, он, казалось, увидел, как дополнительные войска из резерва, расположенного выше по склону, разворачиваются в Плансенуа. Но он также видел, как новые темно-синие мундиры прибывают с востока и бросаются в бой.

Французская пехота была скована там и не могла поддержать кавалерийскую атаку. Это могло спасти армию Веллингтона.

Бонапарт, должно быть, в отчаянии, рассуждал Кит. Он должен был победить сегодня, ибо завтра объединившиеся армии англо-голландцев и пруссаков станут непобедимы.

Среди адъютантов Веллингтона пронесся горестный шепот, и кто-то тихо произнес:

— Ла-Э-Сент пала.

Глянув через поле, Кит увидел, как из фермы выбегают жалкие остатки немецких защитников, крошечная часть первоначального гарнизона и французы наконец овладели ею. Это был успех для Бонапарта, так как он серьезно ослабил линию союзников.

Союзная артиллерия немедленно начала обстрел Ла-Э-Сент, и Кит подумал: «Это стреляет Роджер». Но французы удержали опорный пункт.

Атака французской кавалерии иссякла около половины седьмого. Однако союзники понесли серьезный урон, особенно в центре линии. Для Бонапарта был удачный момент нанести смертельный удар. Веллингтон ясно понимал, насколько опасно уязвимы союзники, и он яростно носился вдоль линии, не заботясь о собственной безопасности, отдавая приказы, которые Кит и другие адъютанты развозили офицерам. Подтягивал резервы для усиления линии, вызывал повозки с боеприпасами, заменял уничтоженные пушки запасными, которых теперь оставалось угрожающе мало. Тем временем I корпус Цитена наконец сделал то, чего хотел Веллингтон, и усилил левое крыло союзников, позволив Веллингтону перебросить оттуда людей для укрепления ослабленного центра. И все это время Бонапарт не мог атаковать уязвимое место союзников из-за атаки пруссаков на Плансенуа.

Французский полковник дезертировал и подскакал к линии союзников с криком:

— Vive le roi! Да здравствует король!

Когда его допросили офицеры разведки, он сообщил, что Бонапарт решил использовать свои элитные войска, Императорскую гвардию, до сих пор находившуюся в резерве, для атаки на правое крыло союзников.

Императорскую гвардию обычно вводили в конце, чтобы нанести «coup de grâce», смертельный удар. Неужели битва уже достигла этой стадии?

Адъютанты были отправлены с этой новостью к войскам на дальней стороне угольной дороги, которые до сих пор почти не участвовали в бою. Кит поскакал к 107-му пехотному полку и предупредил майора Денисона, который был за командира. Солдаты вокруг Денисона, казалось, были рады наконец-то вступить в бой, хотя бы для того, чтобы потом было что ответить на вопрос: «А что ты делал при Ватерлоо?»

Сразу после семи часов, когда солнце садилось над западной оконечностью долины, появилась Императорская гвардия, по грубой оценке Кита, около шести тысяч человек. В синих мундирах с фалдами они маршировали под барабанный бой по полям, усеянным мертвыми и ранеными людьми и лошадьми, в смраде крови и потрохов. Кит сидел на коне и наблюдал в подзорную трубу, как они приближаются. Они обогнули Угумон, все еще занятый союзниками, и миновали Ла-Э-Сент, которая теперь была в руках французов.

Войска союзников ждали за хребтом, вне поля зрения врага. Джо Хорнбим ходил вдоль строя, повторяя:

— Стоять на месте. Ждать приказа. Никому не лезть вперед. Стоять на месте.

Кит видел, что французы теперь атаковали по всей линии союзников, без сомнения, чтобы сковать войска и не дать им прийти на помощь обороняющимся от Императорской гвардии. Глядя на садящееся солнце, он понял, что так или иначе это будет последний акт драмы этого сражения. Он решил остаться со 107-м полком.

Когда гвардейцы были в двухстах ярдах, орудия союзников открыли огонь. Кит увидел, что они снова стреляют картечью, и, когда гвардейцы начали падать, пробормотал: «Хорошо стреляешь, Роджер». Но французские гвардейцы стойко восприняли смертельный шквал картечи. Не сбиваясь с шага, они обходили мертвых и раненых, смыкали ряды и продолжали идти вперед.

Когда гвардейцы были всего в тридцати ярдах, войска за хребтом внезапно поднялись и дали мушкетный залп. На таком расстоянии многие пули нашли свою цель. Французы ответили огнем, и несколько кингсбриджских солдат упали, включая командира, майора Денисона. Кит увидел, как капеллан, Кенелм Маккинтош, получил пулю в грудь, ранение выглядело смертельным, и подумал о пятерых детях Элси, которые только что потеряли отца.

Когда враг был всего в тридцати ярдах, времени на перезарядку уже не было, и союзники бросились в штыковую атаку. Гвардейцы дрогнули, но не отступили, и схватка перешла в кровавый рукопашный бой.

107-й полк был среди тех сил, что находились далеко на правом фланге, ведя огонь по наступающему врагу под углом. Теперь один батальон ринулся вниз по склону и повернул налево, чтобы атаковать уязвимый фланг Императорской гвардии. Приказа от Веллингтона не было, но офицеры на местах брали инициативу на себя. Сразу же после этого к атаке присоединилась другая группа. Внезапно Джо Хорнбим закричал: «В атаку!». Лейтенант не имел права отдавать такой приказ, но Денисон был мертв, а Джо был единственным офицером в поле зрения и жаждущие боя солдаты без колебаний последовали за ним.

Кит понял, что это может стать поворотным моментом битвы, а значит, и всей двадцатитрехлетней войны, и действовал инстинктивно. Он выхватил у павшего солдата мушкет со штыком, вскочил на коня и присоединился к атаке. Уезжая, он услышал, как Сэл кричит ему вслед: «Кит, не уходи!», но он поскакал дальше.

Императорскую гвардию теперь атаковали с двух сторон, и она начала колебаться. Союзники воспользовались преимуществом. 107-й полк бросился в штыковую. Французская пуля попала в коня Кита, и бедное животное споткнулось. Кит успел соскочить, прежде чем конь рухнул на землю. Он побежал дальше, размахивая оружием. Он оказался бок о бок со своим отчимом, Джарджем.

Некоторые французы уже бежали, но большинство осталтсь и сражались. Кит стоял плечом к плечу с Джарджем, оба яростно кололи мушкетами со штыками. Киту был уверен, что ранее убил много людей, но всегда стреляя ядрами и картечью из пушек, а теперь он испытал ужасно странное ощущение, пронзая человеческую плоть клинком. Это не повлияло на его боевой дух, все его существо было поглощено необходимостью убивать вражеских солдат, и он делал это так быстро и эффективно, как только мог.

Впереди него конь Джо Хорнбима упал, и Джо рухнул на землю. Над ним навис гвардеец с занесенным солдатским тесаком, и на долю секунды Джо беспомощно взглянул на своего убийцу. Но в этот момент Джардж шагнул вперед и сделал выпад штыком. Гвардеец развернулся и обрушил свой солдатский тесак на Джарджа. Это был могучий удар, лезвие тесака глубоко вонзилось в шею Джарджа в тот самый момент, когда его штык пронзил мундир гвардейца, вошел тому в живот и выпустил кишки. Оба упали. Из шеи Джарджа хлынула алая кровь, а кишки гвардейца вывалились на землю.

Джо вскочил.

— Боже правый, вот это было близко, — сказал он Киту. Взглянув вниз, он добавил: — Джардж спас мне жизнь. — Затем он подобрал свой палаш и вернулся в бой.

Императорская гвардия начала рассыпаться. Солдаты в тылу больше не рвались вперед, а поворачивались и бежали назад. Видя, как их ряды редеют, солдаты на передовой отступили и отступление стремительно превратилось в бегство. Союзники гнались за ними, торжествующе крича.

Оглядев поле боя, Кит увидел, что по всей линии французы деморализованы. Одни отступали, другие, видя это, делали то же самое. Некоторые начали бежать, и другие последовали их примеру и вот уже через несколько секунд паника охватила всех. Затем союзники погнали побежденных французов вниз по одному склону и вверх уже по другому.

Кит сразу подумал о Роджере.

Оставив товарищей завершать разгром, он повернулся и побежал обратно вверх по склону, перепрыгивая через искореженные трупы и стонущих раненых, к артиллерии на хребте. Некоторые артиллеристы побросали свои пушки и присоединились к финальной бойне, но он был уверен, что Роджера среди них не будет.

Он спешил вдоль линии, пристально вглядываясь в артиллеристов, сидящих или лежащих у орудий. Одни были измождены и вымотаны, а другие мертвы. Он искал лицо Роджера, молясь увидеть его среди живых. Теперь он боялся больше, чем за весь день. Худшим исходом было бы, если бы он остался жив, а Роджер мертв. Уж лучше бы, чтобы они оба были мертвы.

Когда он наконец увидел Роджера, тот сидел на земле, прислонившись спиной к колесу пушки, и его глаза были закрыты. Дышит ли он? Кит боялся худшего. Он опустился на колени рядом с ним и коснулся его плеча.

Роджер открыл глаза и улыбнулся.

— Ну, слава богу, — сказал Кит и поцеловал его.

*

Сэл видела, как Кит устало поднимается по склону, шагает прямо и, очевидно, невредим, и испытала мгновение чистого облегчения, но затем она начала искать Джарджа.

107-й пехотный полк бежал через долину, преследуя отступающих французов. Она надеялась, что Джардж среди них, но проверила тех, кто остался на поле боя, лежащих в погубленной пшенице. Среди них трупы были счастливчиками, подумала она, ведь боль для них уже закончилась. Остальные молили о воде, или о хирурге, или взывали к богу и матерям. Она ожесточила свое сердце и не обращала на них внимания.

Когда ее взгляд наконец остановился на Джардже, она не сразу его узнала, и ее взгляд скользнул дальше, затем что-то заставило ее оглянуться, и она ахнула от ужаса. Он лежал на спине, его шея была перерублена наполовину, и его невидящие глаза были устремлены в темнеющее небо.

Сэл охватило горе. Она плакала так сильно, что почти ничего не видела. Она опустилась на колени у тела и положила руку ему на грудь, словно надеясь почувствовать биение сердца, хотя знала, что это невозможно. Она коснулась его щеки, еще теплой. Она пригладила его волосы.

Она должна была его похоронить.

Она встала, вытерла глаза и огляделась. Ферма Угумон была в паре сотен ярдов, и что-то в ее дворе горело. Но одно из зданий выглядело как небольшая церковь или часовня.

Двое мужчин, показавшихся ей знакомыми и, вероятно, из 107-го полка, возвращались через долину, один слегка хромал, другой нес мешок, несомненно, с добычей. Она попросила их помочь ей, взвалив тело Джарджа ей на плечо, и они это сделали.

Джардж был тяжелым, но она была сильной и думала, что справится. Она поблагодарила двух мародеров и пошла, рыдая на ходу.

Она пробиралась через поле боя, обходя тела, и прошла через ворота во двор. Здание фермы горело, но часовня была цела. У южной стены маленького здания был небольшой чистый клочок травы. Может, это была освященная земля, а может, и нет, но ей показалось, что это подходящее место, чтобы похоронить ее мужчину.

Она опустила тело на землю как можно бережнее. Выпрямила ему ноги и сложила руки на груди. Затем, нежно, взяла его голову обеими руками и повернула так, чтобы рана на шее сомкнулась, и он выглядел более естественно.

Она снова встала и оглядела двор. Повсюду были тела, сотни тел. Но это была ферма, так что где-то здесь должна быть лопата. Она зашла в сарай. Повсюду валялись следы прошедшей битвы: ящики с патронами, сломанные мечи, пустые бутылки, случайные части тел, чья-то рука, нога в сапоге, половина кисти.

На стене, на деревянных колышках, висело несколько мирных инструментов. Она схватила лопату и вернулась к Джарджу.

Она начала копать. Это была тяжелая работа. Земля пропиталась дождем, и ее было трудно поднимать. Она гадала, почему у нее так болит спина, а потом вспомнила, что провела прошлую ночь, хотя казалось, что это было так давно, таща пятьдесят фунтов картошки три мили до Ватерлоо и три мили обратно.

Когда она выкопала яму глубиной около четырех футов, она почувствовала, что умрет от истощения, если продолжит, и решила, что выкопала достаточно.

Она схватила Джарджа под плечи и медленно потащила его в могилу. Когда она уложила его на дно выкопанной ямы, она снова поправила его тело. Ноги прямые, руки сложены, голова правильно лежит на шее.

Она стояла у могилы, глядя на него, пока вечер сменялся ночью. Она прочитала «Отче наш». Затем она подняла глаза к небу и сказала:

— Будь к нему снисходителен, Господи. В нем было…

Она задохнулась и подождала, пока снова сможет говорить, а затем сказала:

— В нем было больше хорошего, чем плохого.

Она взяла лопату и начала засыпать яму. Она уже делала это однажды, когда хоронила Гарри двадцать три года назад. Тогда она колебалась, бросать ли землю на человека, которого любила, и сейчас было то же самое. Но сейчас, как и тогда, она заставила себя, потому что это было частью признания того, что он ушел, и то, что осталось, было лишь оболочкой. «Прах к праху», — подумала она.

Хуже всего было, когда его тело было покрыто землей, но она все еще видела его лицо. Она снова заколебалась и снова заставила себя это сделать.

Когда могила была засыпана, она бросила лопату на землю и плакала, пока у нее не кончились слезы. Затем она сказала:

— Вот и все, Джардж.

Она постояла у могилы еще немного, пока не стало совсем темно.

Она обратилась к нему в последний раз.

— Прощай, Джардж, — сказала она. — Я рада, что достала тебе ту картошку.

Затем она ушла.