После посещения своих клиентов в Антверпене Эймос отправился в Брюссель. Хэл не должен был находиться в потенциальной зоне боевых действий, и Эймос хотел, чтобы Джейн увезла мальчика обратно в Англию, в безопасность. Он больше не сомневался в том, что Хэл его сын. Джейн любила их ребенка, неужели она не понимает, что Брюссель сейчас не безопасное место для девятилетнего мальчика?

Джейн сняла большой дом возле парка. «Семье из трех человек вряд ли нужно столько места», — подумал Эймос, изучая дом с улицы. Войдя в холл, он заметил, что признаков мужского присутствия почти нет: ни сапог для верховой езды на полу, ни шпаги на крюке, ни двууголки на вешалке. «Неудивительно, — размышлял Эймос, — если Генри проводит больше ночей с полком, чем с семьей».

Эймоса провели в гостиную, где Джейн сидела и читала модный журнал. Она была прекрасно одета, как всегда, и воздух вокруг нее был пропитан легким цветочным ароматом.

Ее лицо раскраснелось от возбуждения. Она казалась счастливой, и он задался вопросом, почему. Энергии ей придавало отнюдь не его присутствие. Дни взаимной страсти прошли для них обоих. У него промелькнула мысль, что у нее мог быть любовник. «Подлое подозрение», — сказал он себе, но не смог полностью отбросить эту возможность.

Она позвонила, чтобы подали чай, и они несколько минут вели светскую беседу. Он рассказал ей о последних событиях в Кингсбридже, а она с энтузиазмом говорила о светской жизни в Брюсселе.

— Герцогиня Ричмондская дает бал, — сказала она. — Ты должен прийти. Я достану тебе приглашение.

Когда-то она жаловалась, что почти не бывает на балах. Эймос догадался, что теперь она посещает их в избытке.

Герцогиня была известным снобом.

— Ты уверена, что она не будет возражать против визита скромного суконщика? — спросил он.

— Совершенно уверена. Она уже пригласила более двухсот человек. Еще один ей не помешает.

Принесли чай, и появился Хэл. Эймос почувствовал знакомый укол в сердце. Хотя до возмужания было еще несколько лет, его сын менялся. Хэл торжественно пожал руку Эймосу, который дорожил прикосновением его мягкой кожи. С аппетитом растущего мальчика он съел три куска торта один за другим.

Наблюдая за ним, Эймоса поразился чему-то в его лице, и неожиданно понял, что оно напоминает ему лицо, которое он видел в своем зеркале для бритья. Если другие заметят это сходство, это может вызвать неприятности. Он решил отпустить бороду.

Хэл ушел, и Эймос перевел разговор на цель своего визита.

— Союзники, собравшиеся в Вене, объявили войну, — сказал он. — Не Франции, а лично Наполеону. Не думаю, что такое когда-либо случалось.

— Это потому, что у нас нет претензий к Франции как к миролюбивой монархии, — сказала Джейн. — Мы собираемся вторгнуться во Францию только для того, чтобы свергнуть Бонапарта. И на этот раз корсиканский выскочка не сбежит.

Это была одна из тех фраз, которые англичане любили повторять как попугаи. Джейн не представляла, как непросто будет победить Бонапарта.

— Ты знаешь, что он собирает свою армию всего в пятидесяти милях отсюда, по ту сторону границы, — сказал Эймос.

— Да, конечно, я знаю, — ответила она. — Но герцог Веллингтон теперь здесь, и он уже доказал, что Бонапарту он более чем ровня.

Это было неправдой. Два генерала еще ни разу не встречались в бою. Но Эймос не хотел придираться к словам.

— Я просто чувствую, что вам с Хэлом будет гораздо безопаснее в Англии.

— В Эрлкасле, я полагаю, — с презрением сказала она. — Где никогда ничего не происходит. Думаю, нам и здесь достаточно безопасно.

— Нет, правда, небезопасно, — настаивал он. — Безрассудно недооценивать Бонапарта.

— Мой муж, знаещь ли, состоит в штабе Веллингтона, — с ноткой высокомерия сказала Джейн. — Возможно, я знаю о военной обстановке больше тебя.

— Я не эксперт, — уступил Эймос. — Но я считаю, что исход битвы абсолютно невозможно предсказать.

Джейн сменила тему.

— Надеюсь, ты приехал сюда не для того, чтобы читать мне лекции.

— Я хочу, чтобы вы с Хэлом были в безопасности, вот и все.

— Это ты о Хэле беспокоишься. До меня тебе нет дела.

— Конечно, есть! — возразил он. — Ты же мать моего единственного ребенка!

— Говори тише, ради всего святого.

— Прости.

Наступила пауза, затем Эймос сказал:

— Просто подумай о том, что я сказал, пожалуйста.

Она была явно раздражена и смущена.

— Я подумаю, конечно, подумаю, — сказала она таким пренебрежительным тоном, который говорил, что она и не собирается.

Разочарованный, он откланялся.

Весна в северо-западной Европе выдалась дождливой, но сегодня был редкий погожий день, и он шел по залитым солнцем улицам в менее дорогой район, где Элси поселилась со своим мужем и детьми. Элси встретила его в холле со своей привычной широкой улыбкой. Когда они поднимались по лестнице, она сказала:

— Пожалуйста, не говори Кенелму, как хорошо он выглядит. Я пытаюсь удержать его от возвращения в полк, пока он не будет готов.

Эймос подавил улыбку. «Типичная Элси, полная решимости все контролировать», — с нежностью подумал он.

— Я учту, — сказал он.

Кенелм был в гостиной. Его лицо, некогда херувимски красивое, теперь было изможденным. Однако в остальном он не походил на больного. Он был полностью одет в священническое облачение и уличные туфли, словно собирался на прогулку. Эймос тактично сказал:

— Рад вас видеть. Я так понимаю, вы идете на поправку.

— Я в прекрасной форме, — сказал Кенелм, словно не соглашаясь. — Это заняло больше времени, чем ожидалось, но теперь я готов вернуться к своим обязанностям.

— Куда так спешить? — спросил Эймос.

— Я нужен солдатам.

«Неужели?» — подумал Эймос. Они, вероятно, сказали бы, что им нужны хорошие сапоги, много боеприпасов и умные командиры.

Кенелм прочитал его мысли.

— Вы не знаете, какова жизнь в армейском лагере, — сказал он. — Пьянство, азартные игры и порочные женщины. Элси простит меня за грубые слова, но я не хочу преуменьшать ситуацию. Вы знаете, каков дневной рацион британского солдата?

— Боюсь, что нет.

— Фунт говядины, фунт хлеба и полпинты джина. Целых полпинты! И когда у них есть деньги на руках, и они не проигрывают их в карты, они тратят их на то, чтобы купить еще больше джина.

— И вы способны спасти их от такой жизни?

Кенелм криво усмехнулся.

— Ах, Эймос, я бы почти подумал, что вы надо мной смеетесь. Нет, я не могу их спасти, но иногда это может сделать Бог.

— Но вы объясняете им как важно не предаваться таким порокам.

— Одна из многих вещей, которые я осознал в армии, это то, насколько бессмысленно объяснять людям как важно быть хорошими. Вместо того чтобы обличать их пороки, я стараюсь поощрять в них другое. Я провожу службы в полях. Я рассказываю им библейские истории. Когда они ранены, или тоскуют по дому, или до смерти напуганы перед боем, я молюсь с ними. Они любят петь, и иногда у меня получается заставить целый взвод петь сообща знакомый им гимн. Когда это происходит, я чувствую, что оправдал свое существование здесь, на земле.

Эймосу пришлось скрыть свое удивление. Он слышал, что армейская жизнь изменила Кенелма, но этот человек преобразился до неузнаваемости.

— Это все очень хорошо, Кенелм, — сказала Элси, — но тебе не следует возвращаться, пока ты полностью не окрепнешь.

— В лагере полно людей, которые не совсем здоровы.

Спор прервался взрывом возбужденной болтовни из холла.

— Это дети возвращаются, — объяснила Элси. — Они были в парке с моей матерью и Спейдом.

Эймос не ожидал увидеть Спейда и Арабеллу. Он знал, что они уехали в Париж, но с тех пор ничего о них не слышал. Он был рад видеть, что им удалось спастись от Бонапарта. Он надеялся, что здесь, в Брюсселе, им всем будет безопасно, но знал, что это может быть и не так.

Дети ворвались в комнату. Они хорошо знали Эймоса и не чувствовали необходимости вести себя образцово. Младшие наперебой рассказывали ему о том, что они видели и делали в парке. Старшие были более сдержанны. Стивену, сыну Элси, было восемнадцать, а Эйбу, сыну Арабеллы, уже пятнадцать, но они, очевидно, ничуть не меньше были довольны прогулкой в парке.

Спейд рассказал Эймосу, что получил в Париже много заказов, и их количество обещало только расти. Он надеялся, что сможет доставить товары по принятым заказам, но это зависело от того, как дальше будет развиваться ситуация с Бонапартом.

Арабелла купила в Париже одежду, догадался Эймос. Ей был шестьдесят один год, и она была стройна и грациозна в зеленом шелковом платье.

Эймосу во второй раз за день предложили чай, и он из вежливости согласился. Дети набросились на сэндвичи. Затем они ушли.

— Теперь, когда волна схлынула, Эймос, я хочу попросить вас об одолжении, — сказал Кенелм.

— Все, что смогу, конечно.

— Не могли бы вы сопроводить Элси на бал герцогини Ричмондской? Ее пригласили, и я хочу, чтобы она пошла. Она заслуживает вечер отдыха и развлечений, но я не могу пойти с ней туда. Если меня увидят пьющим шампанское на аристократической вечеринке, это произведет совершенно неверное впечатление.

Элси смутилась.

— Кенелм, пожалуйста! Какое это было бы бремя для Эймоса. Кроме того, я не думаю, что его пригласили.

— Вообще-то, Джейн, графиня Ширинг, обещала достать мне приглашение.

— Да неужели? — неодобрительно произнесла Элси.

— Я не планировал его принимать, но был бы очень рад, и даже почту за честь, сопроводить вас, миссис Маккинтош.

— Вот, — с удовлетворением сказал Кенелм. — Значит, решено.

*

Герцог Веллингтон находился вдали от армии, будучи занят другими обязанностями в качестве британского посла в Париже, но теперь он вновь принял командование британской и голландской армиями. Союзная прусская армия находилась под отдельным командованием.

По возвращении Веллингтон попросил Генри, графа Ширинга, присоединиться к его штабу, как и в Испании. Генри согласился, поскольку это было скорее приказ, чем просьба, и попросил назначить Кита своим адъютантом.

— Он очень способный молодой человек, — сказал Генри герцогу. — Он начал работать на фабрике в семь лет, а к восемнадцати уже был ее управляющим.

Генри рассказал Киту, что герцог сказал:

— Именно такой человек мне и нужен.

Сегодня Киту нужно было доставить сообщение новому командиру 107-го пехотного полка. Он поскакал туда под проливным дождем. Находясь в лагере, он воспользовался возможностью разыскать свою мать.

Сэл была одета в мужскую одежду. Это не было маскировкой, Кит знал. Она не пыталась выдать себя за мужчину. Но брюки и жилеты были практичнее платьев в армейском лагере. Многие маркитантки одевались так же. Другим преимуществом было то, что это отличало их от проституток, так что им не приходилось отбиваться от нежелательных ухаживаний.

Она, естественно, спросила его, как скоро союзники вторгнутся во Францию.

— Веллингтон еще не решил, — сказал Кит, и это была правда. — Но не думаю, что до этого осталось много дней.

Кит хотел, чтобы его мать вернулась домой в Англию, в безопасность, но не стал ее уговаривать. Она решила быть рядом со своим мужчиной, когда тот будет рисковать жизнью в бою, и Кит должен был уважать ее выбор. В конце концов, он поступил так же, вступив в армию вместе с Роджером. Каждый из них войдет во Францию в составе британской армии и примут участие в атаке на силы Бонапарта. Он надеялся, что все они вернутся живыми.

Это была удручающая мысль, и он отогнал ее.

Они сидели в палатке, укрываясь от дождя. Вошел солдат и купил у Сэл трубку табака. Когда мужчина ушел, Кит спросил:

— Так ты теперь торгуешь табаком?

— И не только, — сказала Сэл. — Солдатам запрещено покидать лагерь. Некоторые нарушают правила, но таких немного, ведь в наказание полагается порка. Так что я раз в неделю хожу в Брюссель. Дорога занимает два часа. Я покупаю то, что солдаты не могут достать в лагере. И это не только табак, но и писчие принадлежности, игральные карты, апельсины, английские газеты, все такое. Продаю вдвое дороже, чем плачу.

— Они не возражают против цены?

— Я говорю им правду. Половину цены составляют мои затраты на покупку товара в Брюсселе, а другую половину оплата за то, что я прошла шесть миль туда и шесть миль обратно.

Кит кивнул. В любом случае, с его широкоплечей матерью мало кто решался спорить.

Дождь утих, и он попрощался. Он забрал свою лошадь и поехал назад, но вернулся в штаб не сразу. Артиллерийская батарея Роджера находилась всего в миле отсюда, и он поскакал туда в надежде увидеть человека, которого любил. Офицерам не запрещалось покидать лагерь, так что Роджера могло там и не быть.

Впрочем, Киту повезло и он застал Роджера в палатке за игрой в карты с другими офицерами, что было совсем неудивительно. Тот, вероятно, как обычно, попросит у Кита денег взаймы, а Кит, как обычно, откажет.

Кит понаблюдал за игрой несколько раздач, затем Роджер извинился, сунул деньги в карман и вышел из-за стола. Они побрели прочь под мелким моросящим дождем. Кит рассказал Роджеру о предприимчивости Сэл.

— Замечательная женщина, твоя мать, — сказал Роджер.

Кит согласился.

Пройдя несколько минут по размокшей земле, он почувствовал, что Роджер ведет его в определенном направлении. И точно, они миновали небольшой лесок и вышли к заброшенной хижине. Роджер вошел внутрь первым.

Там была всего одна дверь и ни одного окна. Дверь висела на одной петле. Роджер прикрыл ее и подпер большим камнем.

— В том маловероятном случае, если кто-то попытается войти, мы услышим, как он толкает дверь, и у нас будет достаточно времени, чтобы привести себя в приличный вид и сделать вид, будто мы зашли сюда переждать дождь.

— Хорошая мысль, — сказал Кит, и они поцеловались.

*

Веллингтон созвал совещание штаба, чтобы обсудить последние разведданные. Они собрались в арендованном доме Веллингтона на Рю-Руаяль и стояли вокруг большой карты, разложенной на обеденном столе. За окнами лил сильный дождь, как и большую часть июня. Кит стоял позади всех, пытаясь разглядеть карту через плечи более высоких мужчин. Настроение было напряженным. Вскоре им предстояло столкнуться с самым успешным полководцем своего времени, а может, и всех времен. По подсчетам Кита, Бонапарт провел шестьдесят сражений и выиграл пятьдесят. Этого человека определенно стоило бояться.

Французская национальная армия была разделена на четыре части и стратегически расположена для защиты страны от вторжений с севера, востока и юго-востока, а также от возможного роялистского восстания на юго-западе. Для британцев наибольшее значение имела Северная армия, защищавшая шестидесятимильный участок границы между Бомоном и Лиллем.

— По нашим оценкам, у Бонапарта сто тридцать тысяч человек, — сказал глава разведки. — Ближайшие находятся примерно в пятидесяти милях отсюда.

Британцы и голландцы были рассредоточены на огромной территории: иначе и быть не могло, ведь сельская местность должна была снабжать их продовольствием для людей и фуражом для лошадей.

— Наши силы составляют сто семь тысяч солдат, — продолжил офицер. — Но наши союзники, пруссаки, расположенные к юго-востоку от нас, насчитывают сто двадцать три тысячи человек.

«Значит, — подумал Кит, — у нас перед Бонапартом почти двукратное численное превосходство». Кит находился в армии Веллингтона уже более двух лет и знал, что «Старый Носач» всегда старался сражаться, имея численное преимущество, и скорее отступал, чем рисковал вступать в бой при неблагоприятных шансах. Это во многом и объясняло его успех.

Кто-то спросил:

— Какова будет стратегия Бонапарта?

Веллингтон улыбнулся.

— Когда я был в Вене, я обсуждал это с баварским фельдмаршалом, князем Карлом Филиппом фон Вреде, который сражался на стороне Наполеона до тех пор, пока пару лет назад не перешел на нашу сторону. Фон Вреде сказал, что Бонапарт говорил ему: «У меня нет стратегии. У меня никогда нет плана кампании». Бонапарт по своей природе оппортунист. Единственное, что можно предсказать в его случае, только то, что он непредсказуем.

«Эта мудрость не особо помогла», — подумал Кит. Разумеется, он ничего не сказал.

— Пруссаки хотели бы немедленно вторгнуться во Францию, — продолжал Веллингтон. — Блюхер говорит, что оставил свою старую трубку в Париже и хочет ее вернуть. — Мужчины вокруг герцога усмехнулись. Семидесятидвухлетний прусский командующий был обаятельным плутом. — Но реальная правда в том, что у его правительства не хватает денег и оно хочет поскорее закончить войну, а его люди отчаянно хотят вернуться домой к сбору урожая. Я бы предпочел подождать, но не хочу затягивать так долго, чтобы люди Блюхера начали разбегаться. Я отмахнулся от него, пообещав, что мы атакуем в июле.

Кит приветствовал отсрочку. Он не спешил вступать в еще одно сражение. Он хотел выжить, вернуться домой и возобновить свою прежнюю жизнь, делать станки для суконной промышленности и делить постель с Роджером. За две недели ожидания могло случиться что угодно. Бонапарт мог умереть. Французы могли сдаться. Возможно, больше вообще не будет сражений.

— Еще кое-что, — сказал офицер разведки. — Вчера патруль британского 95-го стрелкового полка столкнулся с группой французских улан к юго-западу отсюда, и мы можем предполагать, что они могут пересечь границу и атаковать через Монс.

— Вполне вероятно, — сказал Веллингтон. — Он может надеяться окружить нас и отрезать от побережья, чтобы мы не могли получать припасы. Но мы не можем быть уверены, пока не узнаем больше. А пока мы должны излучать невозмутимое спокойствие. У нас превосходящие силы, мы можем выбрать момент для битвы, нам почти нечего бояться. — Он улыбнулся. — И чтобы доказать это, завтра я буду присутствовать на балу у герцогини Ричмондской.