Большинство суконщиков решили, что Хорнбим несет чепуху из одного лишь бахвальства. Спейд был не согласен. Хорнбим не стал бы лгать о том, что легко проверить, ведь это выставило бы его глупцом. В его словах что-то было. Любая угроза от Хорнбима вызывала беспокойство. Поэтому Спейд пошел к Чарльзу Мидуинтеру.

Пастор считал, что методисты должны быть хорошо осведомлены о делах своей страны, даже если они не могут позволить себе покупать газеты и журналы, поэтому он подписывался на несколько изданий и хранил их в течение года в читальном зале методистского молитвенного дома. Спейд отправился туда, чтобы просмотреть старые номера. Он рассказал Мидуинтеру, что сказал Хорнбим, и Мидуинтер помог ему искать упоминания о законе против рабочих союзов. Они сидели по разные стороны дешевого стола в маленькой комнате с большим окном и пролистывали газеты, начиная с самых свежих.

Поиски не заняли много времени.

Они узнали, что 17 июня — в прошлый понедельник — премьер-министр Уильям Питт объявил о «Законе о рабочих союзах», который сделает преступлением для рабочих объединяться, «вступать в союз», чтобы требовать повышения заработной платы или иным образом вмешиваться в свободу владельцев предприятий поступать по своему усмотрению. Говорилось, что законопроект стал ответом на нынешнюю эпидемию забастовок. Спейд считал «эпидемию» преувеличением, но это правда, что в отраслях, пострадавших от военных налогов и торговых ограничений, было много волнений.

Сообщения были краткими, подробностей мало, и, вероятно, поэтому Спейд, ежедневно читая газеты, не заметил опасности, но при внимательном прочтении становилось ясно, что рабочие союзы будут объявлены вне закона.

А это меняло все. Рабочие станут армией без оружия.

Законопроект был представлен парламенту на следующий день и прошел «второе чтение» в Палате общин, то есть получил одобрение, еще днем позже.

— Боже мой, как быстро, — сказал Мидуинтер.

— Сволочи протаскивают его в спешке, — ответил Спейд.

В соответствии с парламентской процедурой, законопроект затем был отправлен в комитет, которому было поручено изучить его в деталях и представить отчет.

— Ты знаешь, сколько времени это занимает? — спросил Спейд.

Мидуинтер не был уверен.

— Думаю, по-разному.

— Это важно. У нас может быть не так много времени. Давай спросим нашего члена парламента.

— Я не голосую, — сказал Мидуинтер, который не владел собственностью и, следовательно, не проходил по сорокашиллинговому цензу.

— А я голосую, — сказал Спейд. — И ты можешь пойти со мной.

Они вышли из зала. Июньское солнце грело им лица, пока они быстрым шагом шли к рыночной площади и сворачивали к Уиллард-Хаусу.

Виконт Нортвуд как раз заканчивал свой полуденный обед и предложил им по бокалу портвейна. На столе были орехи и сыр. Мидуинтер от портвейна отказался, но Спейд согласился. Напиток был очень хорош: гладкий и сладкий, с бодрящей ноткой бренди в приятном послевкусии.

Спейд рассказал ему о язвительном замечании Хорнбима и о том, что они впоследствии обнаружили в газетах за прошлую неделю. Нортвуд был удивлен, узнав о Законе о союзах, но он никогда и не относился добросовестно к своим парламентским обязанностям.

— Мне не нравится, как это звучит, — сказал он. — Я понимаю, почему вы обеспокоены. Конечно, срыва производства нужно избегать, мы все это знаем, но полностью запретить рабочим объединяться для защиты своих интересов — это уже смахивает на притеснение. Терпеть не могу притеснителей.

— И здесь, в Кингсбридже, союз как раз помог положить конец забастовке, — сказал Спейд.

— Я этого не знал, — ответил Нортвуд.

— Это только что произошло. Но поверьте мне, без союза промышленных конфликтов будет больше, а не меньше.

— Что ж, я должен узнать больше об этом Законе о союзах.

Просить дворянина поторопиться было дурным тоном, но Спейд все же сказал:

— Сколько времени это может занять, милорд?

Нортвуд поднял бровь, но решил не обижаться.

— Я напишу сегодня же, — сказал он. — Мой человек в Лондоне пришлет мне подробности.

Спейд настаивал:

— Я не могу не задаться вопросом, сколько времени понадобится комитету, чтобы представить отчет.

— Учитывая очевидную спешку правительства, вероятно, всего несколько дней.

— Можем ли мы что-нибудь сделать, чтобы убедить парламент пересмотреть решение?

— Поскольку рабочие не могут голосовать, обычный способ для них попытаться повлиять на парламент — это подать петицию.

— Я начну работать над этим сегодня же.

В следующую пятницу Нортвуд получил ответ на свое письмо. Ответ явился в виде невысокого, круглого, лысого мужчины по имени Клемент Китли. Сидя в кабинете Нортвуда напротив собора, он объяснил Спейду, что он юрист, работающий помощником члена парламента Бенджамина Хобхауса. Хобхаус знал Кингсбридж, потому что его отец был бристольским купцом.

Китли, учившийся в бристольской гимназии вместе с Хобхаусом, с гордостью сказал, что мистер Хобхаус яростно выступал против Закона о союзах, но его оппозиции было недостаточно, чтобы похоронить законопроект, который теперь будет рассматриваться верхней палатой, Палатой лордов.

— Правительство мистера Питта ужасно торопится с этим делом, не так ли? — спросил Нортвуд.

— Именно так, милорд, и у их противников не было времени организовать петиции.

— У нас уже есть петиция с несколькими сотнями подписей, — сказал Спейд.

— Тогда мы должны собрать еще и представить ее Палате лордов. — Китли повернулся к Нортвуду. — Милорд, не будете ли вы так любезны созвать публичное собрание, чтобы объяснить это дело вашим избирателям?

— Очень хорошая мысль. Когда?

— Сегодня или завтра. Медлить нельзя.

— Что ж, уверен, на завтра это можно устроить.

— Я сейчас же пойду и удостоверюсь, что Зал собраний свободен, — сказал Спейд.

— Будьте любезны, — отозвался Нортвуд.

— И, возможно, мистер Китли захочет пойти со мной и посмотреть на место, где ему предстоит выступать.

— Да, хотел бы, — сказал Китли.

Они ушли. Выйдя из здания, Китли остановился, чтобы полюбоваться собором. На солнце он всегда выглядел лучше всего, подумал Спейд.

— Я помню это, — сказал Китли. — Должно быть, я был здесь мальчишкой. Великолепно. И все это сделано без применения машин.

— Я не против машин как таковых, — сказал Спейд. — В любом случае, их внедрение в производство не остановить. Но мы можем облегчить последствия.

— Именно.

Они поднялись по Мейн-стрит к Залам собраний на перекрестке. Дверь была открыта. Внутри несколько человек занимались уборкой и мелким ремонтом. Спейд провел Китли в кабинет управляющего. Да, главный зал был свободен в субботу вечером, и, конечно, управляющий будет рад принять виконта Нортвуда для политического собрания.

Они остановились в бальном зале. Солнечный свет, проникавший через окна, золотил пыль, поднятую в воздух уборщиками.

— Места, как видите, предостаточно, — сказал Спейд. — В Кингсбридже около двухсот избирателей, но, полагаю, мы позволим присутствовать и рабочим.

— О, непременно. Ваш член парламента должен стать свидетелем силы настроений, когда рабочие узнают, что против них замышляется. Сколько рабочих в Кингсбридже?

— На шерстяных фабриках — около тысячи.

— Посоветуйте им прийти.

— Я разнесу весть.

— Превосходно. Предлагаю вам собрать подписи под вашей петицией сразу после собрания, а я в воскресенье отвезу все в Лондон.

— По вашему честному мнению, — сказал Спейд, — каковы наши шансы остановить законопроект?

— Его не остановить, — ответил Китли. — Как и внедрение машин. Все, на что мы можем надеяться, это добиться его изменения. Облегчить последствия, как вы выразились.

Это разочаровывало. Спейд почувствовал злость. «Хотел бы я быть в парламенте, — подумал он. — Я бы задал этим мерзавцам перцу».

*

Сэл показалось, что посланник из Лондона не производит впечатления. Хорошие ораторы часто бывали людьми с яркой внешностью, как Чарльз Мидуинтер, но Китли был полной противоположностью. Она надеялась, что он не окажется таким же, как преподобный Бартоломью Смолл, который на всех нагнал скуку. Ей хотелось, чтобы рабочие воспламенились.

Однако собрание привлекло большую толпу. Сэл увидела большинство крупных суконщиков и несколько сотен фабричных рабочих. Все места были заняты, и люди стояли сзади. Впереди была сцена со столом. Виконт Нортвуд сидел за столом в центре, явно руководя процессом. По одну сторону от него сидел мэр Фишвик, по другую — Китли, а в конце ряда — Спейд. Сэл сидела в зале. Несмотря на ее ключевую роль в забастовке, никто не ожидал увидеть женщину на сцене.

Сбоку от зала за столом с бумагой, перьями и чернилами сидела Элси Маккинтош, готовая позже собирать подписи под петицией.

Нортвуд открыл собрание. Намерения у него были благие, но говорил он так, словно обращался к солдатам с ободряющей речью перед боем.

— А теперь внимание, все. Мы собрались здесь, чтобы узнать о важном законопроекте, который сейчас рассматривается в парламенте, поэтому вы все должны внимательно слушать то, что скажет мистер Китли, который проделал весь этот путь из Лондона, чтобы обратиться к нам.

Китли держался более раскованно.

— Если этот законопроект будет принят в его нынешнем виде, он изменит жизнь каждого рабочего мужчины, женщины и ребенка в нашей стране, — сказал он. — Так что, если что-то будет неясно, пожалуйста, вставайте и говорите, или задавайте уточняющие вопросы. Я не против, если меня будут перебивать.

Сэл знала, что такой стиль больше подходит рабочим, они хорошо реагировали на неформальность.

Китли начал с поспешного прохождения законопроекта через парламент.

— Объявлен премьер-министром в позапрошлый понедельник, первое чтение пройдет на следующий день, а второе чтение — еще через день. Комитет представил свой отчет через поспешные семь дней, то есть в прошлую среду, а послезавтра он будет представлен Палате лордов. Однако они не так торопятся выслушать рабочих мужчин и женщин нации, которой они правят. Парламент до сих пор не нашел времени рассмотреть петицию против законопроекта от лондонских набойщиков ситца.

— Позор им! — крикнул кто-то.

— И что же гласит этот закон? — Китли драматически понизил голос. — Друзья мои, слушайте очень внимательно. — Затем он заговорил, наращивая силу голоса. — Он гласит, что любой рабочий, который объединится с другим, даже всего лишь с одним, чтобы попросить повышения зарплаты, совершает преступление и может быть наказан двумя месяцами каторжных работ!

Из толпы вырвался крик протеста.

«Китли производит большее впечатление, чем кажется на вид», — с благодарностью подумала Сэл. Она его недооценила.

— Минуточку, — раздался резкий, пронзительный голос.

Сэл поискала глазами говорившего и увидела вставшего Хорнбима.

Она заметила, как Спейд что-то шепчет Китли, и догадалась, что он объясняет, кто прервал речь.

— Позвольте мне отметить, — сказал Хорнбим, — что закон в равной степени запрещает и союзы владельцев предприятий.

— Благодарю вас за это замечание, — сказал Китли. — Мне сказали, что я имею честь обращаться к олдермену Хорнбиму, это так?

— Да, — ответил Хорнбим.

— И вы суконщик, мистер Хорнбим.

— Да.

— И мировой судья.

— Да.

— Вы употребили слово «в равной степени», но давайте посмотрим поближе. — Китли отвернулся от Хорнбима к толпе. — Этот закон, друзья мои, позволит мистеру Хорнбиму обвинить любых двух своих рабочих в сговоре. Затем он сможет судить их дело единолично, без второго судьи и без присяжных. Признав их виновными, он может приговорить их к каторжным работам, и все это без консультации с кем-либо еще в мире.

По залу пронесся гул негодования.

— Заметьте следующее различие, — продолжал Китли. — Владельцы предприятий, обвиняемые по этому закону, должны будут предстать перед судом как минимум из двух судей и присяжных.

— Это не правосудие! — громко сказала Сэл. Люди вокруг нее согласно загудели.

— И это не единственное неравенство, — сказал Китли. — Рабочих могут допрашивать о разговорах с их товарищами по работе, и отказ отвечать будет считаться преступлением. Вы будете обязаны свидетельствовать против себя и своих товарищей, либо отправиться в тюрьму за отказ это делать.

Хорнбим снова встал.

— Я полагаю, вы юрист, мистер Китли, так что вы должны знать, что сговор, или заговор, как известно, очень трудно доказать. Этот пункт необходим для работы закона. Обвиняемые должны сами предоставить доказательства, иначе ни одно обвинение никогда не увенчается успехом.

— Благодарю вас, что указали на это, мистер Хорнбим. Я повторю ваш довод, ибо он очень важен. Друзья мои, мистер Хорнбим верно утверждает, что доказать заговор трудно, если обвиняемых не заставить свидетельствовать против самих себя. И именно поэтому этот пункт необходим. Возможно, друзья мои, именно поэтому этот пункт применяется только к рабочим, а не к их хозяевам!

Толпа взревела от негодования.

Сэл поняла, что Хорнбим никогда не сталкивался с кем-то калибра Китли. Это был человек с грозным мастерством в дебатах, в этом он превосходил даже Спейда, который считался лучшим в этом деле в Кингсбридже. Хорнбим обычно добивался своего запугиванием, а не спором. Сегодня он был разгромлен.

— Есть возможность апелляции, — отчаянно сказал Хорнбим.

— Благодарю вас, мистер Хорнбим. Вы произносите мою речь за меня. Мистер Хорнбим напоминает мне, что рабочий, осужденный по этому закону, может обжаловать свой приговор. Это справедливо, не так ли? Все, что ему нужно сделать для подачи апелляции, это заплатить двадцать фунтов.

Толпа разразилась смехом. Ни один фабричный рабочий никогда не держал в руках двадцати фунтов.

— Если по какому-то несчастному стечению обстоятельств у этого рабочего не окажется двадцати фунтов в запасе… — Теперь в смехе слышались издевательские нотки, и Хорнбим покраснел. Его публично унижали. — Возможно, этот рабочий мог бы собрать группу сторонников, чтобы попытаться собрать двадцать фунтов. Это большие деньги, но они могли бы справиться. Вот только сделав это, они вступили бы в сговор и, следовательно, нарушили бы закон!

— Так они нас со всех сторон обложили! — крикнул кто-то.

— Еще кое-что, — сказал Китли. — Некоторые из вас, возможно, вносили деньги в фонд, которым распоряжается профессиональный союз или подобная группа.

Сэл кивнула. Союз собирал деньги на поддержку бастующих. Поскольку забастовка закончилась быстро, кое-что осталось.

— И как вы думаете, что гласит закон? — Китли сделал драматическую паузу. — Правительство заберет эти деньги!

— Проклятые воры! — крикнул кто-то.

Хорнбим встал, покинул свое место и направился к выходу.

Китли указал на него и сказал:

— Вот вам представление мистера Хорнбима о справедливости.

Лицо Хорнбима теперь пылало.

Когда Хорнбим скрылся за дверью, Китли добавил:

— Похоже, таково и представление о справедливости у премьер-министра. Но это не мое представление о справедливости, и, подозреваю, не ваше.

Из зала донеслись одобрительные возгласы.

— Если это не ваше представление о справедливости, вы, возможно, захотите подписать петицию. — Китли указал на Элси в стороне. — У миссис Маккинтош есть бумага и чернила. Пожалуйста, напишите свое имя или поставьте крестик и позвольте миссис Маккинтош написать ваше имя.

Люди начали вставать и направляться к столу Элси. Китли повысил голос:

— Завтра я отвезу вашу петицию в Лондон и сделаю все возможное, чтобы убедить парламент принять ее во внимание.

Очередь, выстроившаяся к столу Элси, уже включала больше половины присутствующих.

Сэл была глубоко удовлетворена. Законопроект был объяснен живо и наглядно. Никто не сомневался в его злонамеренности.

Фрэнк Фишвик встал, чтобы выступить.

— Как мэр Кингсбриджа, я хотел бы поблагодарить мистера Китли, — начал он.

Никто не слушал, и мэр Фишвик сдался.

*

Спейд был доволен. Правительство пыталось протащить новый закон незаметно для народа, но у них не вышло. Китли кристально ясно обрисовал опасность, и законопроект не пройдет без боя.

Пока сотни рабочих терпеливо стояли в очереди, чтобы подписаться, Китли сказал Спейду:

— Вы не могли бы поехать со мной в Лондон завтра?

Спейд удивился, но, немного подумав, ответил:

— Да. Ненадолго, но я мог бы поехать.

— Может быть полезно иметь под рукой человека из Кингсбриджа на случай, если парламентский комитет пожелает получить показания, так сказать, из первых уст.

— Очень хорошо.

Подошел Чарльз Мидуинтер, и Спейд представил его.

— Пастор Мидуинтер — казначей союза, созданного ткачами Хорнбима, — объяснил он.

Они пожали друг другу руки, и Чарльз сказал:

— Вопрос, если позволите, мистер Китли?

— Конечно.

— У меня десять фунтов, принадлежащих союзу, все пожертвовано сочувствующими жителями Кингсбриджа. Могу ли я что-нибудь сделать, чтобы они не попали в руки правительства?

— Да, — ответил Китли. — Создайте общество взаимопомощи.

Общества взаимопомощи были популярны. Группа людей вносила небольшие еженедельные взносы, и когда один из них заболевал или оставался без работы, клуб выплачивал скромное пособие. В Англии были сотни, а может, и тысячи таких обществ. Власти поощряли их, поскольку они поддерживали людей, которые в противном случае могли бы обратиться за приходским пособием.

— Сделайте всех членов союза также членами общества взаимопомощи, — сказал Китли, — затем переведите деньги союза в общество. Тогда у союза не будет денег, которые правительство могло бы забрать.

Мидуинтер улыбнулся.

— Очень хитро.

— Кроме того, — добавил Китли, — общество взаимопомощи может незаметно выполнять многие функции профсоюза. Например, общество может вести переговоры с хозяевами о новом оборудовании под предлогом, что это влияет на его расходы.

Спейду понравилась эта идея, но он увидел загвоздку.

— А что, если мы добьемся своего, и «Закон о союзах» провалится?

— Тогда просто порвите документ о переводе денег.

— Благодарю вас, мистер Китли, — сказал Мидуинтер.

— Как полезно иметь под рукой юриста, — заметил Спейд.

*

Спейд дружил с одним из своих лучших клиентов в Лондоне, Эдвардом Барни, молодым торговцем сукном. Спейд привез с собой сундук с образцами, чтобы оправдать расходы на поездку, совершив несколько продаж. Он посетил склад Эдварда в Спиталфилдсе, где у входа были выставлены дорогие эксклюзивные ткани, такие как муар, бархат, кашемир и необычные смесовые ткани, а в глубине на стеллажах стояли тюки с повседневной саржей и линси-вулси.

Эдвард пригласил Спейда остановиться в квартире над складом. Спейд с готовностью согласился. Он не любил останавливаться в тавернах, которые никогда не отличались особым комфортом или чистотой.

Вот уже неделю «Закон о рабочих союзах» не обсуждался в парламенте. В ожидании Спейд обошел всех своих постоянных клиентов в Лондоне. Дела, казалось, шли на поправку. Экспорт в Америку компенсировал падение европейской торговли.

Когда он закончил все дела с клиентами, он разговорился с отцом Эдварда, Сидом. Хотя Сиду было всего сорок пять, он отошел от дел из-за артрита и целыми днями сидел среди подушек, подложенных под его скрюченные конечности. Ему нравилось поговорить с кем-то, кто мог отвлечь его от дискомфорта.

Спейд рассказал ему все о «Законе о союзах» и реакции Кингсбриджа на него.

— Знавал я одного парня по фамилии Хорнбим, — сказал Сид. — Джоуи Хорнбим. Он был сиротой. Мы все были очень бедны, но я выбился в люди. И Джоуи тоже.

Спейду было любопытно узнать больше о прошлом самого богатого бизнесмена Кингсбриджа.

— Как ему это удалось?

— Так же, как и мне, хотя и в другой фирме. Начинал с подметания пола, стал посыльным, держал ухо востро и был начеку, узнал все, что можно было знать о суконном деле, и ждал своего часа. Тут наши пути разошлись. Я женился на дочери своего босса. Дорогая Эт подарила мне Эдварда и четырех дочерей, прежде чем умерла, упокой ее душу.

— А Хорнбим?

— Он основал собственную фирму.

— Откуда он взял деньги?

— Никто точно не знал. Через некоторое время он все продал и уехал из Лондона. Теперь я знаю, куда он отправился. Оказывается, в Кингсбридж.

— Он был каким-то мошенником?

— Вероятно. Я бы не стал его за это винить. Он был из Сент-Джайлса, района, где нет ни закона, ни добра, ни зла.

Спейд кивнул.

— Каким он был тогда?

— Он был жестким, — сказал Сид. — Жестким, как гвозди.

— Он и сейчас такой, — ответил Спейд.

*

Палата лордов заседала в средневековом Зале королевы в Вестминстерском дворце, и так было, как сообщил Спейду Китли, еще до того, как Гай Фокс попытался взорвать это место в ходе Порохового заговора. Посетители могли входить в зал, но должны были оставаться за ограждением, называемым барьером. Спейд стоял, опершись локтями о барьер, пока лорды обсуждали «Закон о союзах». Он никогда прежде не видел в одной комнате больше одного-двух аристократов. Здесь же их были десятки, и это не считая епископов. Его, естественно, интересовала их одежда, сшитая из хорошего сукна и отлично скроенная. Их речи, однако, не так впечатляли. Предложения были излишне сложными, и ему приходилось упрощать их в уме, прежде чем он мог уловить суть доводов. Возможно, именно так нравилось говорить высшему свету.

Несколько человек высказались в пользу законопроекта, заявив, что «незаконные» союзы между рабочими становятся все более распространенными и грозят серьезными бедами.

— Пустая болтовня, — пробормотал Спейд себе под нос.

Союзов было недостаточно. Миллионы рабочих не имели никакой защиты от алчности владельцев фабрик.

Чего на самом деле боялась Палата лордов, Спейд не сомневался, так это революции, подобной той, что произошла во Франции.

Китли по-свойски заговорил с человеком, стоявшим, как и Спейд, опершись локтями о барьер. После короткого разговора он вернулся к Спейду и сказал:

— Лорд Холланд должен выступать через одного.

Холланд был единственным пэром, от которого ожидали выступления против законопроекта.

— Кто тот человек, с которым вы говорили?

— Газетный репортер. Они все знают.

Спейд изучил мужчину.

— А где его блокнот?

— Запрещено, — сказал Китли. — Делать записи противоречит правилам палаты.

— Значит, он должен все запоминать.

— Столько, сколько сможет. Если когда-нибудь услышите, как пэр или член парламента жалуется на неточности в газетах, спросите их, почему они не разрешают репортерам делать записи.

— Кажется, глупо.

— В этом месте слишком много дурацких правил.

Спейд снова почувствовал желание стать членом парламента и бороться за реформы.

Китли указал на лорда Холланда, красивого мужчину лет двадцати пяти, с густыми черными бровями и вьющимися черными волосами, которые только начинали редеть на висках. Хотя он владел плантацией с рабами на Ямайке, в остальном он придерживался либеральных взглядов.

— Женат на разведенной женщине, — с неодобрением пробормотал Китли. Спейд, будучи любовником замужней женщины, не мог разделить его неодобрения.

Через несколько минут Холланд уже стоял на ногах и говорил со страстью:

— Законопроект несправедлив по своей сути и пагубен по своим последствиям.

«Неплохое начало», — подумал Спейд.

— Цель законопроекта — предотвратить союзы среди рабочих, но его главная и особенная черта в том, что он заменяет суд присяжных на упрощенное судопроизводство. Мы должны спросить, не приведет ли этот законопроект, даже если он и разрушит союзы, к последствиям, столь же опасным для общества?

Все это было слишком отвлеченно для Спейда, слишком далеко от повседневной жизни людей, против которых был направлен законопроект.

— Стороны не равны, неравенство в пользу владельцев фабрик. У них есть преимущество перед своими рабочими, поскольку они могут дольше продержаться. У них больше возможностей склонить общественное мнение в свою пользу, их меньше числом, и, следовательно, им легче сосредоточить и объединить свои силы и избежать разоблачения.

Холланд использовал длинное и запутанное сравнение с егерями и браконьерами, чтобы доказать простую мысль о том, что у хозяев и рабочих противоположные интересы, и поэтому судьи, которые также являются фабрикантами, никак не могут быть объективными при рассмотрении дел своих рабочих или рабочих своих друзей.

— В интересах хозяина всегда приписать своим рабочим заговор, даже если у них есть совершенно справедливые основания для повышения заработной платы.

— Чертовски верно, — пробормотал Спейд себе под нос.

Холланд указал, что законопроект слишком широко раскидывает свои сети.

— Человека могут привлечь к ответственности за участие в сговоре просто за то, что он дал дружеский и благонамеренный совет!

Он закончил предложением отложить рассмотрение на три месяца, чтобы законопроект можно было лучше обдумать.

Его никто не поддержал. Авторы законопроекта не потрудились ответить на его речь. Предложение об отсрочке было отклонено.

Ни одна петиция не была рассмотрена.

Затем законопроект поставили на голосование. Тех, кто крикнул «Нет», было так мало, что подсчет не потребовался.

Два дня спустя законопроект был одобрен королем и стал законом.