Эймос столкнулся с Рупом Андервудом на Хай-стрит и понял, что они давно не виделись. Методисты наконец отделились от Англиканской церкви, и Руп, вероятно, был среди тех, кто решил остаться с официальной церковью. Эймос спросил его прямо:

— Ты от нас, методистов, отказался?

— Я отказался от Джейн, — кисло ответил Руп. Он тряхнул головой, чтобы убрать волосы с глаз. — Вернее, это она от меня отказалась.

Для Эймоса это была важная новость.

— Что случилось?

Красивое лицо Рупа исказила гримаса разочарования и обиды.

— Она меня бросила, вот что. Так что можешь забирать ее себе. Я даже ревновать не буду. Что до меня, она вся твоя.

— Она расторгла помолвку?

— Мы никогда не были официально помолвлены. У нас было «взаимопонимание». А теперь его нет. «Прощай, — сказала она, — и да благословит тебя Бог».

Эймосу было жаль Рупа, но в то же время он не мог не преисполниться надеждой. «Если Джейн больше не хочет Рупа, — гадал он, — есть ли шанс, что она захочет меня?» Он едва смел об этом думать.

— Она сказала, почему разрывает отношения?

— Она не сказала правды. Говорит, что осознала, что не любит меня. Не уверен, что она вообще когда-либо любила. Правда в том, что по ее представлениям у меня недостаточно денег.

Эймос все еще не понимал.

— Но что-то должно было случиться, что изменило ее чувства.

— Да. Ее отец ушел из англиканского духовенства. Он больше не каноник собора.

— Я знаю, но…

Тут его осенило.

— Теперь он беден.

— Он будет жить на то, что методистская община сможет наскрести ему на жалованье. Больше никаких модных нарядов для Джейн, никаких служанок, чтобы одевать ее и причесывать, никакого вышитого белья.

Эймос был шокирован упоминанием белья. Руп ведь не мог ничего знать о белье Джейн, не так ли? Но они были своего рода парой долгое время. Возможно, она позволяла ему вольности.

«Конечно, нет».

Эймос решил не думать об этом.

— Она влюбилась в кого-то другого? — спросил он.

— Насколько я знаю, нет. Она флиртует со всеми. Говард Хорнбим, вероятно, самый богатый холостяк в Кингсбридже — может, она на него нацелится.

«Это возможно», — подумал Эймос. Говард был не очень умен и уж точно не красив, но он был любезен, в отличие от своего отца.

— Говард, кажется, на пару лет моложе Джейн, — сказал он.

— Это ее не остановит, — ответил Руп.

*

По воскресеньям, после утренних служб в городских церквях и часовнях, некоторые жители Кингсбриджа имели обыкновение посещать кладбище. Эймос иногда чувствовал порыв провести несколько минут в воспоминаниях об отце и шел из методистского зала на соборное кладбище.

Он всегда останавливался у гробницы приора Филиппа. Это было очень большой монумент. Филипп, монах двенадцатого века, был фигурой легендарной, хотя о нем было мало что известно. Согласно «Книге Тимофея», истории собора, начатой в средние века и дополненной позже, Филипп организовал перестройку собора после того, как тот был уничтожен пожаром.

Эймос отвел взгляд от монумента и увидел Джейн Мидуинтер у другой могилы в нескольких ярдах от него, одетую в мрачное серое платье. После разговора с Рупом он надеялся на возможность поговорить с ней. Момент был самый неподходящий, но он не смог устоять перед искушением. Он подошел и встал рядом с ней, прочитав надгробие:

Джанет Эмили Мидуинтер

4 апреля 1750 — 12 августа 1783

Возлюбленная жена Чарльза

и мать Джулиана, Лайонела и Джейн

«Быть со Христом несравненно лучше»

Он попытался представить себе мать Джейн, но это было трудно.

— Я почти ее не помню, — сказал он. — Мне, должно быть, было лет десять, когда она умерла.

— Она любила красивые наряды, вечеринки и сплетни. Ей нравились аристократы и аристократки. Она бы с удовольствием познакомилась с королем.

Глаза Джейн увлажнились. Что-то сжалось у него в сердце. Но не играла ли она? Она часто так делала.

Он констатировал очевидное:

— И вы похожи на свою мать.

— А мои братья — нет.

Джулиан и Лайонел учились в шотландских университетах.

— Они оба похожи на моего отца, сплошная работа и никаких развлечений. Я люблю своего отца, но не могу вести такую жизнь, как он.

«Она в необычном настроении, — подумал он, — я никогда не знал ее настолько откровенной перед самой собой».

— И беда с Рупом в том, — сказала она, — что он тоже похож на моего отца.

Большинство кингсбриджских суконщиков были такими. Они много работали, и у них было мало времени на досуг.

Эймоса осенило.

— Полагаю, и я тоже.

— И вы тоже, дорогой Эймос, хотя я не имею права вас критиковать. Где могила вашего отца?

Он предложил ей руку, и она легко оперлась на его рукав, дружелюбно, но не интимно, пока они пересекали кладбище.

Она никогда прежде не говорила с ним так ласково, объясняя при этом, почему никогда не станет его возлюбленной. «Не понимаю я женщин», — подумал он.

Они подошли к могиле его отца. Он опустился на колени у надгробия и убрал с земли мусор: мертвые листья, клочок тряпки, голубиное перо, скорлупу каштана.

— Полагаю, я тоже похож на своего отца, — сказал он, вставая.

— В этом, возможно. Но вы так благородны. Это делает вас грозным.

Он рассмеялся.

— Я не грозный, хотя и хотел бы им быть.

Она покачала головой.

— Скажем так, я бы не хотела быть вашим врагом.

Он заглянул в ее широкие серые глаза.

— И женой, — грустно сказал он.

— И женой. Мне жаль, Эймос.

Он страстно желал ее поцеловать.

— Да, — сказал он. — Мне тоже жаль.

*

Кингсбриджский театр выглядел как большой особняк в классическом стиле с рядами одинаковых окон. Внутри был большой зал со скамьями на плоском полу и приподнятой сценой на одном конце. Вдоль стен располагались балконы, поддерживаемые деревянными столбами. Самые дорогие места были на сцене, и Эймосу казалось, что богато одетые люди там тоже являлись частью представления.

Первой пьесой вечера был «Венецианский еврей», и на расписном заднике виднелся прибрежный город с кораблями и лодками. К Эймосу подошла и села рядом Элси. Они уже больше двух лет вместе вели воскресную школу и стали теперь близкими друзьями.

Эймос никогда не был на Шекспире. Он видел в театре балет, оперу и пантомиму, но драму он смотрел впервые, и с нетерпением этого ждал. Элси уже видела Шекспира и читала именно эту пьесу.

— На самом деле она называется «Венецианский купец», — сказала она.

— Полагаю, билеты лучше продаются, если в названии «еврей», а не «купец».

— Наверное.

В Комбе и Бристоле были евреи, в основном занимавшиеся реэкспортом. Они покупали табак из Вирджинии и перепродавали его на европейском континенте. Многие их ненавидели, но Эймос не понимал почему. Разве они верили не в того же Бога, что и англикане с методистами?

— Говорят, Шекспира трудно понять, — сказал Эймос.

— Иногда. Язык старомоден, но если слушать внимательно, он все равно трогает до глубины души.

— Спейд говорит, там бывают жестокие сцены.

— Да, порой кровожадные. В «Короле Лире» есть одна сцена…

Эймос увидел, как вошла Джейн Мидуинтер.

Элси оставила тему Шекспира.

— Вы знаете, что Джейн порвала с бедным Рупом Андервудом? — спросила она.

— Да. Он очень озлоблен.

— И что она себе думает? Она два года водила этого беднягу за нос, а теперь просто отшила, как дурного слугу.

— Руп не очень богат, а она хочет жить в достатке. Многие этого хотят.

— Могла бы догадаться, что вы станете ее оправдывать, — сказала Элси. — Эта девица не знает, что такое любовь.

Эймос пожал плечами.

— Не уверен, что знаю я.

— Несчастен тот, кто влюбится в Джейн.

Критика Элси в адрес Джейн заставила Эймоса почувствовать себя неловко. Он сказал:

— Джейн из тех женщин, которые нравятся мужчинам и не нравятся женщинам. Не понимаю почему.

— А я понимаю.

Зрители затихли, и Эймос указал на сцену, с облегчением уходя от спора. Появились трое актеров, и один из них произнес:

— Поистине, не знаю, отчего я так печален.

— А я знаю, отчего печальна я, — сказала Элси.

Эймос задумался, что она имела в виду, но его захватила пьеса. Когда Антонио объяснил, что все его состояние вложено в корабли, находящиеся сейчас в море, Эймос прошептал Элси:

— Я понимаю, каково это, когда у тебя в пути ценный товар, и ты до смерти боишься за его сохранность.

Во второй сцене, когда Порция жаловалась, что ей не позволено самой выбрать мужа, а придется выйти за победителя состязания, в котором нужно выбрать правильный ларец из трех — золотого, серебряного и свинцового, — он почувствовал беспокойство.

— Зачем ее отцу такое придумывать? — сказал он. — В этом нет никакого смысла.

— Это же сказка, — ответила Элси.

— Я слишком стар для сказок.

Все ожило, когда в третьей сцене появился Шейлок. Он вылетел на сцену с накладным носом и в парике, похожем на огненно-рыжий куст, и когда публика загудела, он подбежал к краю сцены и зарычал на них. Поначалу над ним смеялись. Затем настал момент, когда он согласился одолжить Антонио три тысячи дукатов при условии, что если Антонио не вернет ему долг вовремя, то заплатит неустойку.

— Пусть неустойкой будет назначен фунт твоей же прекрасной плоти, что будет вырезан и взят из той части твоего тела, какая мне будет угодна, — со скрытой злобой произнес Шейлок.

— Он никогда на это не согласится, — сказал Эймос, а затем ахнул, когда Антонио ответил: — Согласен, клянусь, я подпишу такой договор.

Во время антракта был балет, но большая часть публики его проигнорировала, предпочтя размять ноги, купить еды и напитков и поболтать с друзьями. Элси куда-то исчезла. Гул множества голосов перерос в рев. Эймос заметил, что Джейн прямиком направилась к виконту Нортвуду. Она была бесстыдной карьеристкой, но Генри Нортвуд, казалось, не возражал. Эймос подошел ближе, чтобы услышать, о чем говорит Джейн.

— Мой отец говорит, что мы не должны ненавидеть евреев, — сказала Джейн. — А вы что думаете, лорд Нортвуд?

— Не могу сказать, что жалую иностранцев любого толка, — ответил тот.

— Я с вами согласна, — сказала Джейн.

«Джейн согласится со всем, что скажет Нортвуд», — кисло подумал Эймос. На самом деле она не ненавидела евреев, просто обожала аристократов.

— Англичане лучше всех, — сказал Нортвуд.

— О да. И все же я хотела бы путешествовать. Вы бывали за границей?

— Я провел год на континенте. Подхватил несколько слов по-французски и по-немецки, купил несколько картин в Италии.

— Счастливчик! Вы любитель живописи?

— В своей простой солдатской манере, знаете ли. Все, где есть лошади или собаки.

— Я бы с удовольствием посмотрела при случае ваши картины.

— О, ну, конечно, да, но они в Эрлкасле, а у меня столько дел здесь, в Кингсбридже. Видите ли, ополчение, хоть и не служит за границей, взяло на себя обязанности по обороне нашей страны, чтобы регулярная армия могла свободно воевать за рубежом. — Генри вдруг стал необычайно словоохотлив, заметил Эймос, как только речь зашла о военных делах. — Но многое зависит от того, насколько ополчение боеспособно, понимаете ли.

Джейн не хотела говорить об ополчении.

— Я никогда не была в Эрлкасле, — сказала она.

Эймос не стал дожидаться ответа Генри на этот жирный намек, потому что пьеса возобновлялась. Он поспешил на свое место. Когда он сел, Элси сказала:

— Вы проводите меня потом домой?

— Конечно, — ответил он.

Она казалась очень довольной, хотя он не мог представить почему.

Он был очарован Шейлоком и раздосадован влюбленными в Бельмонте, но он никогда не видел ничего подобного, и к концу ему захотелось пойти и на другие пьесы Шекспира.

— Возможно, мне понадобится, чтобы вы мне кое-что объясняли, — сказал он Элси, и она снова выглядела довольной.

Когда они выходили, он спросил:

— Может ли Джейн выйти замуж за Нортвуда? Разве она не слишком низкого происхождения? Он станет графом Ширингом, когда умрет его отец, а она всего лишь дочь простого священника, да еще и методиста. Графине Ширинг ведь приходится иногда встречаться с королем, не так ли? Вы в этом разбираетесь лучше меня.

Это была правда. Как дочь епископа, Элси была ближе к знати, чем к суконщикам. Она, вероятно, и сама могла бы выйти замуж за Нортвуда, хотя Эймос был уверен, что у нее такого желания нет. И она подхватывала все сплетни от посетителей епископского дворца.

— Это было бы трудно, но не невозможно, — сказала она. — Аристократы иногда женятся на неподходящих девушках. Но уже много лет как решено, что Генри женится на своей троюродной сестре Миранде, единственной дочери лорда Комба, и тем самым объединит два поместья.

— Но договоренность можно расторгнуть, — сказал Эймос. — Любовь побеждает все.

— Нет, к сожалению, не побеждает, — ответила Элси.

*

Холодным, дождливым сентябрьским утром на кладбище церкви Святого Луки хоронили троих детей из одной семьи. Все трое были постоянными учениками воскресной школы Элси, и она видела, как с каждой неделей они становились все бледнее и тощее. Одного толстого куска пирога оказалось недостаточно, чтобы их спасти.

Их отец работал на валяльной машине в Кингсбридже, пока однажды сорвавшийся молот не слетел с вала и не ударил его по голове, убив на месте. После этого его жена с детьми переехали в дешевую каморку в подвале ветхого дома. Вдова пыталась заработать на жизнь шитьем, оставляя детей одних в подвале, пока искала тех, кому нужно было что-то сшить быстро и дешево. Дети заболели той самой болезнью с кашлем и хрипами, что поражала людей в сырых подвалах, и, ослабев, все трое умерли в один день. Теперь их мать рыдала у могилы, ее голова была покрыта хлопчатобумажной тряпицей, потому что у нее не было шляпы. Пели псалом «Господь, Пастырь мой», и Элси посетила грешная мысль, что пастырь не сумел уберечь этих трех агнцев.

Церковь Святого Луки была маленькой кирпичной церковью в бедном районе, а у викария на тощих ногах были грубо заштопанные черные чулки. Удивительно много людей стояло вокруг могилы, большинство из них были одеты в лохмотья. Они пели без воодушевления, вероятно, думая, что и для них этот пастырь сделал не много.

Элси задумалась, перерастет ли однажды их горе в гнев, и если да, то как скоро?

Она и сама чувствовала муку и одновременно бессилие. Она подумала, что могла бы забирать этих троих детей домой и каждый день кормить их на дворцовой кухне, и в следующее мгновение поняла, что это безнадежная фантазия. Но она должна была что-то сделать.

Когда до смешного маленькие гробики опускали в могилу, Эймос Барроуфилд подошел и встал рядом с Элси. Он был в длинном черном пальто и пел псалом сильным баритоном. Его лицо было мокрым — от слез, от дождя или от того и другого вместе.

Его присутствие успокоило и утешило Элси. Она забыла, что ей холодно, мокро и тоскливо. Он не решал проблем, он просто делал их менее значительными и более преодолимыми. Она продела свою руку под его, и он с сочувствием прижал ее ладонь к своей груди.

Когда похороны закончились, они вместе отошли от могилы, все еще под руку.

— Это повторится, — тихо сказала она ему. — Еще больше наших детей умрет.

— Я знаю, — ответил он. — Одного пирога недостаточно.

— Неужели мы не можем дать им что-то большее… — Она думала вслух. — Например, похлебку. Почему бы и нет?

— Давай подумаем, как это можно сделать.

Она любила в нем эту черту. Он вел себя так, будто все возможно. Возможно, это было потому, что он преодолел столько трудностей после смерти отца. Этот опыт оставил в нем позитивный настрой, который совпадал с ее собственным.

— Вместо того чтобы печь кексы, — сказала она, — наши сторонники могли бы готовить похлебку с горохом и репой.

— Да, и с дешевыми кусками мяса, вроде бараньей шеи. — Эймос потянул себя за кончик носа — верный признак того, что он думает. — Станут ли они это делать?

— Зависит от того, кто их попросит. Пастор Чарльз обратится к методистам?

— Я его попрошу.

— А я поработаю с англиканами.

— Мы могли бы обходить пекарей по воскресеньям утром и просить черствый хлеб, который они не продали в субботу.

— Они продают излишки по дешевке в субботу вечером, но, вероятно, у них все равно что-то остается.

— В любом случае, мы можем их попросить.

Они стояли у епископского дворца. Элси с нетерпением спросила:

— Попробуем?

Эймос серьезно кивнул.

— Я думаю, мы должны.

Ей хотелось его поцеловать, но вместо этого она высвободила руку.

— В следующее воскресенье?

— Конечно. Чем скорее, тем лучше.

Они расстались.

Ей не хотелось сразу входить во дворец, поэтому она зашла в собор, который всегда был отличным местом для того, чтобы подумать. В данный момент в собор не было службы. Ей нужно было продумать детали новой программы раздачи еды, но все ее мысли были заняты Эймосом. Он понятия не имел, как сильно она его любит, ведь он думал, что они просто друзья. А он по-глупому был одержим Джейн Мидуинтер, девушкой, которая не отвечала ему взаимностью и в любом случае была куда меньше того, чего он заслуживал. Элси хотела помолиться, попросить Бога, чтобы Эймос полюбил ее и забыл Джейн, но это казалось слишком эгоистичным для молитвы, не тем, о чем следует просить Бога.

В южном нефе она прошла мимо двух спорящих мужчин. Она узнала Стэна Гиттингса, заядлого игрока, и Спорта Калливера, владельца крупнейшего игорного притона в городе. Ни один из них не был завсегдатаем церкви, так что они, вероятно, зашли сюда, чтобы поспорить, укрывшись от дождя. Это было неудивительно. Люди часто приходили сюда, чтобы обсудить проблему, сделку или даже любовную интригу. В данном случае, похоже, речь шла о деньгах, но она не обратила на это особого внимания.

Она заметила незнакомца, преклонившего колени перед главным алтарем. Мужчина выглядел молодо. Он был закутан в большое пальто, скрывавшее одежду, так что Элси не могла понять, священник ли он. Его лицо было поднято, но глаза закрыты, а губы шевелились в напряженной, безмолвной молитве. Она задумалась над тем, кто же он такой.

Она собиралась тихо присесть в южном трансепте, но спор в нефе разгорелся. Мужчины повысили голоса и приняли агрессивные позы. Она подумывала вмешаться и предложить им выйти на улицу, но, поразмыслив, решила, что в церкви меньше шансов на то, что дело дойдёт до драки. Она оставила свою затею с тихим уединением и направилась к выходу, пройдя мимо них, не говоря ни слова.

За ее спиной Калливер крикнул:

— Если ставишь деньги, которых у тебя нет, будь готов принять последствия!

Мгновение спустя другой голос возвысился в праведном негодовании:

— Я приказываю вам немедленно покинуть это святое место!

Она обернулась и увидела молодого человека, который молился у главного алтаря. Он шагал к двум спорщикам, его лицо — довольно красивое, как она заметила, — порозовело от возмущения.

— Вон! — сказал он Гиттингсу и Калливеру. — Вон отсюда, немедленно!

Гиттингс, тощий мужчина в поношенной одежде, выглядел пристыженным и уже готов был убраться, но Калливера было не так-то просто запугать. Он был не только высок и крепко сложен, но и одним из самых богатых людей в городе. Он не был из тех, кем можно помыкать.

— Какого черта, кто ты такой? — спросил он.

— Меня зовут Кенелм Маккинтош, — с ноткой гордости ответил молодой человек.

«Его ждали», — знала Элси. Отставка каноника Мидуинтера вызвала целую серию повышений среди соборного духовенства, что оставило вакансию в личном штате епископа, и отец Элси назначил на это место дальнего родственника, молодого священника, недавно окончившего Оксфордский университет. Так вот кто это. Должно быть, только что сошел с дилижанса.

Он быстро расстегнул пальто, под которым оказалось облачение священника.

— Я помощник епископа Латимера. Это дом Божий. Я приказываю вам перенести свой спор в другое место.

Калливер впервые заметил Элси и сказал ей:

— Да кто он такой, по-твоему? Сопляк.

— Иди домой, Спорт, — тихо сказала Элси. — И если ты позволяешь Сиду Гиттингсу играть в долг, будь готов принять последствия.

Спорт был явно взбешен этим презрительным замечанием от молодой женщины и, казалось, готов был возразить. Но в итоге передумал, и после паузы оба мужчины понуро удалились, направляясь к дверям южного притвора.

Элси с интересом посмотрела на новичка. Он был примерно ее возраста, двадцати двух лет, и достаточно красив для девушки, с копной светлых волос и интересными зелеными глазами. И у него была смелость, чтобы противостоять такому здоровенному задире, как Калливер. Но на его лице застыло недовольное выражение. Очевидно, он был не в восторге от того, как закончилось противостояние.

— Они не хотели ничего плохого, — сказала Элси.

— Я и сам смог с ними справиться, — надменно ответил Маккинтош, — но все равно благодарю вас.

«Обидчивый», — подумала она. «Ну и ладно».

— Похоже, вы пользуетесь у них авторитетом, — продолжал он, явно удивленный, что какая-то девица смогла утихомирить двух разъяренных мужчин.

— Авторитетом? — сказала она. — Не совсем. Я Элси Латимер, дочь епископа.

Он был сбит с толку.

— Прошу прощения, мисс Латимер. Я и не подозревал.

— Не за что извиняться. А теперь мы представлены. Вы уже виделись с епископом?

— Нет. Я отправил свой сундук во дворец и пришел прямо сюда, чтобы возблагодарить Бога за благополучное путешествие.

«Очень набожный, — подумала она, — но это искренне или напоказ?»

— Что ж, позвольте мне проводить вас к епископу.

— С радостью.

Они вышли из собора и пересекли площадь.

— Мне говорили, вы шотландец, — сказала она.

— Да, — сухо ответил он. — Это имеет значение?

— Для меня нет. Я просто удивлена, что у вас нет акцента.

— Я избавился от него в Оксфорде.

— Намеренно?

— Я не жалел, что потерял его. В университете существует определенное предубеждение.

Слова были мягкими, но в них слышалась горечь.

— Мне жаль это слышать.

Они вошли во дворец, и Элси провела его в кабинет отца, уютную комнату с большим камином и без письменного стола.

— Прибыл мистер Маккинтош, отец, — сказала она.

— Его багаж уже здесь! — Епископ встал с обитого кресла и с энтузиазмом пожал ему руку. — Добро пожаловать, дорогой мой.

— Для меня большая честь быть здесь, милорд епископ, и я смиренно благодарю вас за эту привилегию.

Епископ посмотрел на Элси.

— Спасибо, дорогая, — сказал он, отпуская ее.

Она не ушла.

— Я только что была на похоронах троих детей из воскресной школы, все из одной семьи. Их отец умер, мать с трудом пыталась их прокормить, они простудились в сырой комнате, где жили, и все умерли в один день.

Епископ кивнул.

— Теперь они со своим небесным отцом, — сказал он.

Его самодовольство разозлило Элси.

— Их небесный отец может спросить, почему соседи ничего не сделали, чтобы им помочь, — повышенным тоном сказала она. — Иисус сказал: «Паси агнцев Моих», как вы, я уверена, помните.

— Я думаю, тебе лучше оставить богословие священнослужителям, Элси, — сказал он и заговорщически подмигнул Маккинтошу, который ответил подобострастной улыбкой.

— Так и поступлю, — сказала она, а затем с вызовом добавила: — И я собираюсь кормить питательной похлебкой агнцев Господних.

— Вот как? — скептически произнес он.

— По крайней мере тех, кто ходит в мою воскресную школу.

— И как же ты это сделаешь?

— Наша кухня достаточно велика, а вы едва ли заметите увеличение расходов на продукты.

Он был ошеломлен.

— Наша кухня? Ты серьезно предлагаешь кормить бедных детей города из нашей кухни?

— Не только из нашей. Сторонники воскресной школы будут делать то же самое.

— Это абсурд. Нехватка продовольствия — проблема национального масштаба. Мы не можем накормить всех.

— Не всех, только моих учеников из воскресной школы. Как я могу говорить им быть добрыми и милосердными, как Иисус, а потом отправлять их домой голодными?

Епископ повернулся к новичку.

— А вы что думаете, мистер Маккинтош?

Маккинтош выглядел неловко. Он был не в восторге от того, что его просят быть третейским судьей между Элси и ее отцом. Поколебавшись, он сказал:

— Единственное, в чем я уверен, это то, что мой долг — руководствоваться указаниями моего епископа, и, полагаю, то же самое относится и к мисс Латимер.

Он оказался не таким смелым, как думала Элси.

— Методисты особенно горячо поддерживают эту идею, — сказала она. Это была скорее надежда, чем факт, но она сказала себе, что это ложь во спасение.

Ее отец передумал. Он не хотел показаться менее щедрым по сравнению с методистами.

— Сколько детей посещает воскресную школу?

— Никогда не меньше сотни. Иногда двести.

Маккинтош был удивлен.

— Боже мой! Обычно это двенадцать детей в маленькой комнате.

— И вы с вашими друзьями-методистами хотите накормить их всех? — спросил епископ у Элси.

— Конечно. Но среди наших сторонников много и англикан.

— Что ж, тебе лучше поговорить с матерью и выяснить, на что, по ее мнению, способна наша кухня.

Элси сохраняла невозмутимое выражение лица, чтобы не улыбнуться торжествующе.

— Да, отец, — сказала она.