В одной из боковых часовен Кингсбриджского собора была настенная роспись с изображением святой Моники, покровительницы матерей. Роспись была средневековой и во времена Реформации ее забелили, но за двести пятьдесят лет побелка истончилась, и лик святой снова стал виден. Кожа ее была бледной, что озадачило Спейда, ведь она была африканкой.

Спейд зажег там свечу в первый день августа, ровно через двенадцать лет после смерти его жены, Бетси. Снаружи по небу неслись облака, и когда пробивалось солнце, оно озаряло арки нефа, на мгновение превращая серые камни в яркие серебряные всполохи.

Спейд стоял, глядя на пламя свечи, и вспоминал Бетси. Он думал о том, как волнующе было им обоим, девятнадцатилетним, начинать совместную жизнь в маленьком коттедже на окраине Кингсбриджа. Они чувствовали себя детьми, играющими в семейную жизнь. Его ткацкий станок и ее прялка занимали одну из двух крошечных комнат, а на кухне они готовили и спали. Работая, он всегда мог поднять глаза и увидеть ее темноволосую голову, склоненную над веретеном, и он никогда не был несчастен. Они еще больше обрадовались, когда она забеременела, и без конца говорили о том, каким будет их ребенок: красивым, умным, высоким, шаловливым? Но Бетси умерла при родах, и их ребенок так и не появился на свет.

Время текло незаметно, пока он вспоминал, пока не осознал, что кто-то стоит рядом. Он обернулся и увидел Арабеллу Латимер, наблюдающую за ним. Молча она протянула красную розу, как он предположил, из своего сада. Догадавшись о ее намерении, он взял розу из ее руки и осторожно положил в центр алтаря.

Цветок алел, словно свежее кровавое пятно на бледном мраморе.

Арабелла молча удалилась.

Спейд постоял еще несколько мгновений, размышляя. Красная роза была символом любви. Она предназначала ее для Бетси. Но отдала ее Спейду.

Он вышел из часовни. Она ждала его в нефе.

— Вы понимаете, — сказал он.

— Конечно. Вы приходите в эту часовню первого августа каждый год.

— Вы заметили.

— Вы делаете это уже давно.

— Двенадцать лет.

— Методисты обычно не молятся святым.

— Я странный методист. У меня плохо получается следовать правилам. — Спейд пожал плечами. — Самое лучшее в методистах то, что они считают, что сердце важнее правил.

— И вы тоже так считаете?

— Да.

— И я тоже.

— Тогда вам лучше присоединиться к методистам.

Она улыбнулась.

— Какой был бы скандал. Жена епископа! — Она обернулась и подняла небольшую стопку свежевыстиранных облачений для хора, которую положила на купель. — Мне нужно убрать это в ризницу.

Он не хотел, чтобы разговор заканчивался.

— Полагаю, вы не сами занимаетесь стиркой, миссис Латимер.

Конечно, нет.

— Я руковожу, — сказала она.

— Что ж, вы можете руководить мной, если я понесу для вас облачения.

Он взял у нее стопку, и она охотно ее отпустила.

— Иногда мне кажется, что половина моей жизни — это руководство, — сказала она. — Если бы не книги, я не знаю, чем бы занимала время.

Он заинтересовался.

— Что вы любите читать?

— У меня есть книга о правах женщин, написанная Мэри Уолстонкрафт. Но мне приходится ее прятать.

Спейду не нужно было спрашивать почему. Он был уверен, что епископ этого бы категорически не одобрил.

— Я люблю и романы, — сказала она. — «История Тома Джонса, найденыша». — Она улыбнулась. — Вы напоминаете мне Тома Джонса.

Они пересекли неф. Ничего особенного не происходило, но он чувствовал между ними напряжение, подобное невысказанной тайне.

Он не забыл тот миг в лавке сестры, случившийся больше двух лет назад, когда она застала его, любующегося ее станом, и приподняла брови, словно заинтригованная, а не оскорбленная. Этот взгляд живо стоял у него в памяти. Он велел себе забыть о ней, но не смог.

Он последовал за ней через низкую дверь в южном трансепте. Ризница была маленькой, пустой комнатой с книжной полкой, зеркалом и большим дубовым сундуком для облачений. Она подняла тяжелую крышку сундука, и Спейд осторожно уложил ризы внутрь. Арабелла рассыпала немного сушеной лаванды, чтобы отпугнуть моль.

Затем она повернулась к нему и сказала:

— Двенадцать лет.

Он посмотрел на нее. Снаружи на мгновение выглянуло солнце, и луч из маленького окна упал на ее волосы, высветив рыжеватые пряди, которые, казалось, вспыхнули.

— Я вспоминал, как все было весело, когда мы были наивными юнцами, — сказал он. — Этот беззаботный восторг. Такого больше никогда не будет.

— Вы были влюблены в Бетси.

— Любовь — лучшее, что есть на свете, и самое худшее, что можно потерять.

На мгновение его охватила такая мучительная скорбь, что ему пришлось сдерживать слезы.

— Нет, вы ошибаетесь, — сказала она. — Гораздо хуже быть в плену и знать, что любви у тебя никогда не будет.

Спейд был поражен не тем, что она сказала, — об этом он и другие могли догадываться, — а тем, что она сделала столь сокровенное признание. Однако, удивленный, он был и любопытен.

— Как это случилось? — спросил он.

— Парень, которого я хотела, женился на другой. Я думала, у меня разбито сердце, но на самом деле я просто злилась. А потом Стивен сделал мне предложение, и я согласилась, чтобы утереть нос тому парню.

— Стивен был гораздо старше.

— Вдвое старше меня.

— Трудно представить, что вы могли быть такой опрометчивой.

— Я была глупа в молодости. Я и сейчас не очень мудра, но раньше была еще хуже. — Она отвернулась и опустила крышку сундука. — Вы спросили, — сказала она.

— Простите за любопытство.

— Но большинство мужчин стали бы мне говорить, что я должна делать.

— Я понятия не имею, что вы должны делать.

— Немногие мужчины готовы в этом признаться.

Это была правда, и Спейд рассмеялся.

Арабелла подошла к двери. Спейд положил руку на дверную ручку, но, прежде чем он успел открыть для нее дверь, она его поцеловала.

Поцелуй вышел неуклюжим. Она метнулась вперед и неловко ткнулась губами ему в подбородок.

«Видно, практики у нее маловато», — подумал он.

Но она быстро исправилась и поцеловала его в губы. Затем отстранилась, но он почувствовал, что это еще не все, и через мгновение она поцеловала его снова. На этот раз она прижалась к его губам и замерла. «Она это всерьез», — подумал он. Он положил руки ей на плечи и ответил на поцелуй, касаясь губами ее губ. Она вцепилась в него, всем телом прижимаясь.

«Кто-нибудь может войти», — подумал он. Он не был уверен, что в Кингсбридже сделают с мужчиной, поцеловавшим жену епископа. Но он слишком утопал в неге, чтобы остановиться. Она взяла его руки со своих плеч, опустила их ниже, и он ощутил ее мягкую грудь. Она наполнила его ладони. Когда он осторожно сжал ее, она издала тихий горловой звук.

Она внезапно опомнилась. Отстранилась, пристально глядя ему в глаза.

— Боже, спаси меня, — тихо прошептала она.

Затем отвернулась, открыла дверь и поспешно вышла.

Спейд стоял неподвижно, думая: «Что это было?»

*

Олдермен Джозеф Хорнбим любил, чтобы завтрак был накрыт с размахом: бекон, почки и сосиски, яйца, тосты с маслом, чай, кофе, молоко и сливки. Сам он ел немного, как правило кофе со сливками и тост, но ему было приятно сознавать, что при желании он может пировать, как король.

Его дочь, Дебора, была похожа на него, но его жена, Линни, и их сын, Говард, уплетали за обе щеки, отчего оба были пухлыми. Такими же были и слуги, доедавшие остатки.

Хорнбим читал «Таймс».

— Испания заключила мир с Францией, — сказал он, отпив глоток своего сливочного кофе.

— Но война ведь не окончена? — спросила Дебора. Она была сообразительной. Вся в него.

— Для Англии не окончена, нет, — ответил он. — Мы не заключили мира с этими кровожадными французскими революционерами, и, надеюсь, никогда не заключим.

Он оценивающе посмотрел на Дебору. Она была не очень привлекательна, подумал он, хотя судить так о собственных детях трудно. У нее были густые темные волнистые волосы и красивые карие глаза, но подбородок был слишком велик для красавицы. В восемнадцать лет ей было пора уже замуж. Возможно, ее можно было бы подтолкнуть к супругу, который принес бы пользу семейному делу.

— Я видел, как ты разговаривала с Уиллом Риддиком в театре, — сказал он.

Она одарила его прямым взглядом. Она его не боялась. Его боялись ее брат и мать. Дебора была почтительна, но не покорна.

— Неужели? — нейтрально спросила она.

Пытаясь казаться безразличным, Хорнбим спросил:

— Тебе нравится Риддик?

Она задумчиво помолчала.

— Да, нравится. Он из тех мужчин, что получают желаемое. А почему вы спрашиваете?

— Мы с ним ведем выгодные дела.

— Военные контракты.

Она ничего не упускала.

— Именно, — сказал он. — Я пригласил его сегодня на ужин. Рад, что он тебе нравится — вечер обещает быть приятным.

В комнату вошел лакей Симпсон и сказал:

— Олдермен Хорнбим, сэр, молочник хотел бы с вами переговорить, если вам будет удобно.

— Молочник? — Хорнбим был озадачен. — Что это, черт возьми, значит?

Хорнбим редко разговаривал с торговцами, поставлявшими продукты в дом. Затем он вспомнил, что давал этому человеку в долг. Звали его Альфред Нэш. Он встал, бросил салфетку на стул и вышел.

Нэш стоял в заднем холле, который называли обувной. С его пальто и шляпы капал дождь. Хорнбим уловил запах молока.

— Зачем вы пришли ко мне, Нэш? — резко спросил он. Он надеялся, что тот не собирается просить еще денег.

— Чтобы сообщить вам кое-что, олдермен.

Это меняло дело.

— Продолжайте.

— Я случайно услышал кое-что, что может вас заинтересовать, и подумал, что передам вам, раз уж вы так любезно одолжили мне деньги на расширение моей молочной.

— Хорошо. Что вы слышали?

— Дэвид Шовеллер, тот, которого зовут Спейд, создает в Кингсбридже отделение Лондонского корреспондентского общества.

Вот это действительно была интересная информация.

— Вот как, черт побери!

Хорнбим ненавидел Спейда. Тот разрушил его давний план по захвату дела, принадлежавшего Обадайе Барроуфилду и унаследованного Эймосом. Заем, который Спейд организовал для Эймоса, расстроил планы Хорнбима, и вся его работа пошла насмарку.

— А поскольку вы председатель Общества Ривза… — продолжал Нэш.

— Да, конечно.

Общества Ривза были созданы правительством в противовес Лондонскому корреспондентскому обществу. Кингсбриджское Общество Ривза провело несколько вялых собраний и заглохло, но у Хорнбима все еще был полезный список благонамеренных людей, выступавших против радикализма.

— Кто еще замешан в этой новой группе?

— Джардж Бокс, ткач. Еще Сэл Клитроу, которая работает на прялке «Дженни» у Эймоса Барроуфилда. Хоть она и всего лишь женщина, ее слушают.

Такие люди бесили Хорнбима.

— Они просто хотят затащить нас всех в ту же грязь, в которой сами сидят, — горько сказал он. — Мы вытравим этих смутьянов, как нечисть. Спейда повесят за измену.

Нэш, казалось, был ошеломлен яростью Хорнбима.

— Но они говорили, что лондонских признали невиновными, — сказал он.

— Слабость, слабость. Вот что позволяет подобному процветать. Но Лондонские дела это одно. А тут у нас Кингсбридж.

— Да, сэр.

— Присмотрите за этим для меня, Нэш, не так ли?

— Могу, сэр. Они попросили меня войти в их комитет.

— Вы согласились?

— Я сказал, что подумаю.

— Вступайте в комитет. Так вы будете знать все.

— Очень хорошо, сэр.

— И будете обо всем докладывать мне.

— С радостью услужу вам.

— Мы преподадим им урок.

— Да, сэр. Могу я упомянуть еще одно дело?

Хорнбим догадался, что Нэшу что-то нужно. Всегда была услуга за услугу.

— Продолжайте.

— Дела идут плохо, из-за военных налогов и цен на еду, и у многих рабочих не хватает заработка.

— Я знаю. У меня тоже дела плохи.

Это была неправда. Хорнбим наживался на военных контрактах. Но его правилом было никогда не признаваться в успехах.

— Если бы я мог пропустить следующий квартальный платеж, это было бы большой помощью.

— Отсрочка.

— Да, сэр. Я, конечно, в конце концов все выплачу.

— В этом не сомневайтесь. Но я разрешаю вам пропустить следующий взнос.

— Благодарю вас, сэр. — Нэш коснулся своей шапки.

Хорнбим вернулся к завтраку.

*

Несколько дней спустя на фабрике Барроуфилда появился Роджер Риддик.

Чем больше Сэл думала об этом, тем важнее ей казалось, чтобы именно Роджер прочел первую лекцию в Сократовском обществе. Никто не мог возразить против лекции о науке. А Роджер был сыном сквайра Бэдфорда, что делало его членом правящей элиты. К тому же Роджер не попросит платы, что было важно, потому что общество не могло себе этого позволить.

Она знала Роджера с детства. Дети не обращали особого внимания на правила сословного деления, и сын сквайра мог плескаться в ручье с отпрысками батраков. Она видела, как Роджер рос, и в юности он показал, что отличается от остальной своей семьи.

Но это не означало, что он сделает все, о чем она его попросит.

«Он утратил свой мальчишеский вид», — подумала Сэл, когда он вошел в прядильную. Ему было уже за двадцать. Он все еще был красив, строен и светловолос, но это был не тот тип, что ей нравился, — она предпочитала мужчин помужественнее. И все же в нем было обаяние, особенно когда он улыбался своей озорной ухмылкой. Он нравился всем женщинам и даже позволял себе легкий флирт.

— Здравствуй, Сэл, как поживает старушка? — спросил он. — Все еще в строю?

— Да, и прялка «Дженни» тоже в порядке, мистер Риддик.

Это была шутка, которую они повторяли уже несколько раз, и оба рассмеялись.

— Теперь она кажется такой маленькой, — сказал Роджер. — В наши дни делают машины с девяноста шестью веретенами.

— Слыхала.

Роджер заметил Кита.

— Здравствуй, парень, — сказал он. — Как голова?

— Не беспокоит, сэр, — ответил Кит.

— Хорошо.

Остальные женщины перестали работать, чтобы послушать. У соседней машины Джоан спросила:

— А почему вы не в Оксфорде, мистер Риддик?

— Потому что я больше не студент. Я отучился свои три года.

— Надеюсь, вы сдали экзамены.

— Да. Я был первым в классе по проигрыванию денег в карты.

— И теперь вы знаете все.

— О нет. Только женщина может знать все.

При этих словах остальные радостно зашумели.

— После Рождества я еду в другой университет, — сказал он, — в Прусскую академию наук в Берлине.

— В Пруссию! — воскликнула Сэл. — Вам придется учить немецкий.

— И французский. Почему-то лекции там читают на французском.

— Опять учеба! Неужели этому нет конца?

— По правде говоря, я думаю, что нет.

— Что ж, жители Кингсбриджа собираются заняться самообразованием, так что берегитесь, мы можем вас догнать.

Он нахмурился.

— Это как же?

— Мы создаем новую группу под названием Сократовское общество.

— Вы создаете Сократовское общество.

Она видела, что он пытается скрыть свое удивление.

— И мне велели спросить, не прочтете ли вы вступительную лекцию.

— Неужели.

Он все еще был в замешательстве от этого разговора, что позабавило Сэл.

— Лекцию, — сказал он, очевидно, собираясь с мыслями. — Да, что ж.

— Мы думали, вы могли бы рассказать об Исааке Ньютоне.

— Вот как?

— Но на самом деле вы можете выбрать любую научную тему.

— Ну… в Оксфорде я изучал Солнечную систему.

Она понятия не имела, что такое Солнечная система.

Он почувствовал ее недоумение и сказал:

— Солнце, луна и планеты, ну, знаете, и как они вращаются.

Это не казалось очень интересным. «Но что я в этом понимаю?» — подумала она.

— Я сделал небольшую модель, — добавил он, — которая показывает, как они все движутся относительно друг друга. Я сделал ее просто для удовольствия, но она может помочь людям понять.

Это звучало неплохо. И Роджер быстро загорался идеей. У нее могло получиться.

— Она называется «Орерри», — сказал он. — Планетарная модель. Другие люди тоже их делали.

— Я думаю, вам стоит показать ее всем, мистер Риддик. Звучит чудесно.

— Возможно, так и сделаю.

Она постаралась не улыбнуться торжествующе.

Появился Эймос Барроуфилд.

— Ты отрываешь женщин от работы, Роджер, — сказал он.

— Они создают Сократовское общество, — ответил Роджер.

— Надеюсь, не в рабочее время. — Эймос обнял Роджера за плечи. — Пойдем, посмотришь, как работает чесальная машина. Это чудо.

Они пошли прочь.

Затем Роджер остановился у лестницы.

— Сообщите мне дату, — крикнул он Сэл. — Пришлите записку.

— Пришлю, — ответила она.

Двое мужчин исчезли.

— Ты не можешь послать ему записку, Сэл, — сказала одна из женщин. — Ты же почти не умеешь писать.

— Вы удивитесь, — ответила Сэл.

*

Арабелла разговаривала со Спейдом так, словно ничего не произошло. Когда их пути пересекались на рыночной площади, в лавке его сестры или в соборе, она холодно улыбалась ему, говорила несколько вежливых слов и проходила мимо; словно она никогда не дарила ему красную розу, они не были наедине в ризнице, и она никогда не целовала его жадными губами и не прижимала его руки к своей груди.

Что он должен был думать? На удивление, ему нужен был совет, но он не мог ни с кем об этом говорить. То немногое, что они сделали, даже будучи полностью отдетыми, — поцелуй, длившийся минуту, — было опасно для Арабеллы и для него, но в основном для Арабеллы, ведь вину всегда возлагали на женщину.

Возможно, повторения не будет. Возможно, она хотела, чтобы о поцелуе никогда не вспоминали, чтобы эта тайна была похоронена вместе с ними и забыта до Страшного суда. Если так, он будет разочарован, но поступит, как она желает. Однако инстинкт подсказывал ему, что она не станет придерживаться такого плана. Поцелуй не был случайным, кокетливым, игривым пустяком. Он выражал чувство, что-то глубоко прочувствованное.

Он пытался представить себе ее жизнь. Епископ был не просто старше. Это могло бы быть и неплохо, будь он живым, энергичным стариком, страстно влюбленным в нее. Но он был тяжелым, медлительным, самодовольным и лишенным чувства юмора. Возможно, от того желания, что подарило им Элси, не осталось и следа. Спейд никогда не был наверху в епископском дворце, но был уверен, что у них раздельные спальни.

И это, вероятно, продолжалось уже давно, достаточно долго, чтобы нормальная женщина средних лет почувствовала разочарование и злость и начала предаваться фантазиям о других мужчинах.

Почему именно Спейд? Он знал, хотя и не решился бы сказать это кому-либо еще, что женщины часто ему симпатизировали. Ему нравилось болтать с женщинами, потому что в их словах был смысл. Если он задавал женщине серьезный вопрос, например: «Чего вы ждете от жизни?», она отвечала что-то вроде: «Главное, я хочу, чтобы мои дети выросли и стали счастливыми взрослыми, желательно со своими детьми». Если он задавал тот же вопрос мужчине, он получал глупый ответ, вроде: «Я хочу жениться на двадцатилетней девственнице с большой грудью, у которой есть своя таверна».

Если Спейд был прав и Арабелла в конце концов поддастся своему желанию и попытается завести настоящий роман, как он отреагирует? Вопрос был излишним, он понял это сразу. Он не станет принимать рациональное решение. Это не то же самое, что покупать дом. Его чувство к ней было плотиной, готовой прорваться в любой момент. Она была умной, страстной женщиной, которая, казалось, влюблена в него, и он даже не попытается сопротивляться.

Но последствия могли быть трагическими. Он вспомнил дело леди Уорсли, которую подвергли мучительному унижению. Ему было тогда восемнадцать, и он был влюблен в Бетси, но у него уже выработалась привычка читать газеты, обычно старые номера, выброшенные более состоятельными людьми. У леди Уорсли был любовник. Ее муж подал на любовника в суд на двадцать тысяч фунтов. Именно в такую сумму он оценил целомудрие своей жены. Двадцать тысяч было огромной суммой, достаточной для покупки одного из лучших домов в Лондоне. Любовник, не будучи джентльменом, доказывал в суде, что ее целомудрие ничего не стоит, потому что до него она изменяла мужу с двадцатью другими мужчинами. Каждая деталь романтической жизни леди Уорсли была раскрыта в суде, освещена в газетах и обсосана публикой во многих странах. Суд встал на сторону любовника и присудил сэру Ричарду возмещение ущерба в один шиллинг, подразумевая, что целомудрие леди Уорсли большего не стоит. Таков был жестоко презрительный вердикт.

Такой кошмар рисковал пережить Спейд, если бы сошелся с женой епископа.

И больше всех пострадала бы Арабелла.

*

Спейд прошел через парадный вход с колоннами в Кингсбриджский зал собраний, где вскоре должно было начаться первое заседание Сократовского общества.

Он волновался, чтобы все прошло хорошо. Сэл и остальные возлагали на это большие надежды. Рабочие Кингсбриджа пытались самосовершенствоваться, и они заслуживали успеха. Сам Спейд считал это большим шагом в развитии города. Он хотел, чтобы Кингсбридж стал местом, где в рабочих видели людей, а не просто «рабочие руки». Но что, если никто не поймет лекцию? Что, если заскучавшие люди начнут шуметь? Хуже всего, что, если никто не придет?

Он вошел в здание одновременно с Арабеллой Латимер и ее дочерью Элси. Городская элита проявила интерес. Он стряхнул капли дождя со шляпы и поклонился обеим дамам.

— Я слышала, вы были в Лондоне, мистер Шовеллер, — чопорно произнесла Арабелла. — Надеюсь, ваша поездка прошла удачно.

Это была обычная светская беседа, и он был разочарован ее формальностью, но подыграл.

— Мне понравилось, и я заключил несколько выгодных сделок, миссис Латимер. Как дела в Кингсбридже?

— Все по-старому, — сказала она, не глядя на него. Затем тихо добавила: — Здесь всегда по-старому.

Спейд гадал, чувствует ли Элси это напряжение. Женщины чувствительны к таким вещам. Но Элси не подавала вида.

— Я хочу поехать в Лондон, — сказала она. — Я никогда там не была. Там и вправду так интересно, как говорят?

— Интересно, да, — ответил Спейд. — Суетно, да. Тесно, шумно, грязно, да.

Они вошли в карточный салон, где должна была состояться лекция. Он был почти полон, что сняло одно из беспокойств Спейда.

На столе в центре комнаты стоял деревянный ящик, и Спейд догадался, что внутри — планетарий Роджера Риддика. Стулья и скамьи были расставлены кругами вокруг стола.

Публика была смешанной: состоятельные горожане в своих лучших нарядах и фабричные рабочие в тех же серых пальто и поношенных шляпах, что они носили каждый день. Он заметил, что рабочие сидели на скамьях сзади, в то время как нарядно одетые заняли стулья впереди. Он знал, что это не было запланировано. Люди, должно быть, инстинктивно создали социальное разделение. Он не был уверен, забавно это или просто немного грустно.

Женщин было всего несколько. Спейд этому совсем не удивился. Подобные мероприятия считались мужскими, хотя явного запрета для женщин не было.

Арабелла отвернулась от Спейда, указала через комнату на двух или трех женщин, сидевших вместе, и сказала Элси:

— Нам следует сесть там.

Она ясно дала понять, что не хочет сидеть со Спейдом. Он понял, но почувствовал себя отвергнутым.

Элси повернулась в ту сторону. На секунду Спейд ощутил руку Арабеллы на своем плече. Она крепко сжала его, тут же убрала руку и пересекла комнату. Это было очень короткое прикосновение, но в нем был безошибочный знак близости.

У Спейда слегка закружилась голова. Неопытная девушка могла бы подать ложный сигнал, но взрослая женщина не коснулась бы мужчины так, если бы не имела это в виду. Она говорила ему, что у них есть тайное взаимопонимание, и ему не следует обращать внимания на ее показную холодность.

Он был взволнован, но не собирался ничего предпринимать. В наибольшей опасности была она, поэтому она и должна была все контролировать. Он просто будет следовать ее указаниям.

К нему подошел Джардж Бокс, выглядевший сердитым. Джарджа было нетрудно рассердить, так что Спейд не обеспокоился.

— Что-то не так? — мягко спросил он.

— Слишком много господ здесь! — возмущенно сказал Джардж.

Это была правда. Спейд видел Эймоса Барроуфилда, виконта Нортвуда, олдермена Дринкуотера и Уилла Риддика.

— Разве это так плохо? — спросил он Джарджа.

— Мы не для них это общество создавали!

Спейд кивнул.

— В этом ты прав. С другой стороны, с ними здесь нас вряд ли обвинят в государственной измене.

— Мне это не нравится.

— Давай поговорим об этом позже. У нас после этого собрание комитета.

— Хорошо, — сказал Джардж, на время успокоившись.

Они сели. Каноник Мидуинтер встал и призвал к тишине, затем сказал:

— Приветствую вас на первом собрании Кингсбриджского Сократовского общества.

Те, кто сидел сзади, зааплодировали.

— Бог дал нам способность учиться, — продолжал Мидуинтер, — понимать мир вокруг нас: ночь и день, ветры и приливы, траву, что растет, и существ, что ею питаются. И он дал эту способность всем нам, богатым и бедным, низкородным и знатным. Сотни лет Кингсбридж был центром учености, и это новое общество — последнее проявление этой священной традиции. Да благословит Бог Сократовское общество.

Несколько человек сказали:

— Аминь.

— Наш сегодняшний лектор, — продолжал Мидуинтер, — мистер Роджер Риддик, недавно окончивший Оксфордский университет. Он будет говорить о Солнечной системе. Вам слово, мистер Риддик.

Роджер встал и подошел к столу. Он выглядел расслабленным, подумал Спейд. Возможно, он уже занимался подобным в университете. Прежде чем заговорить, он медленно обернулся, оглядывая публику с приятной улыбкой.

— Если я буду так вращаться, но быстрее, мне покажется, что все вы несетесь вокруг меня, — сказал он, продолжая кружиться. — И когда Земля вращается, создавая день и ночь, нам кажется, что движется солнце, поднимаясь утром и заходя вечером. Но внешность обманчива. Вы ведь не движетесь? Это я. И не солнце движется, а Земля. — Он остановился, сказав: — У меня голова кружится, — и публика рассмеялась.

— Земля вращается, и она также летит. Она совершает полный оборот вокруг солнца за год. Как мяч для крикета, она может вращаться, летя по воздуху. И Земля — одна из семи планет, которые делают то же самое. Все довольно сложно, не так ли?

Раздались смешки и бормотание согласия. «Роджер хорош в этом деле, — подумал Спейд, — он преподносит все так, будто это обыденные, всем понятные вещи».

— Поэтому я сделал модель, чтобы показать, как планеты вращаются вокруг солнца.

Люди подались вперед, когда он открыл ящик на столе и достал устройство, похожее на стопку маленьких металлических дисков. Из центра стопки торчал штырь с желтым шариком на конце.

— Это называется планетарий, — сказал Роджер. — Желтый шарик — это солнце.

Спейд был доволен. Все шло хорошо. Он поймал взгляд Сэл и увидел, что она сияет от удовольствия.

К каждому диску в стопке была прикреплена Г-образная штанга с маленьким шариком на конце.

— Маленькие шарики — это планеты, — сказал Роджер. — Но в этой модели есть одна ошибка. Кто-нибудь знает, какая?

На несколько мгновений воцарилась тишина, затем Элси сказала:

— Она слишком маленькая.

Раздался ропот неодобрения из-за того, что заговорила женщина, но Роджер громко сказал:

— Верно!

Элси не училась в гимназии, девочек туда не пускали, но Спейд вспомнил, что у нее какое-то время был наставник.

— Если бы эта модель была в масштабе, — сказал Роджер, — Земля была бы меньше слезинки и находилась бы в десяти ярдах отсюда, на другом конце комнаты. В действительности солнце находится в девяноста трех миллионах миль от Кингсбриджа.

На это немыслимо большое расстояние они отреагировали возгласами изумления.

— И все они движутся, как мы сейчас увидим. — Он оглядел публику. — Кто здесь самый младший?

Тут же тоненький голосок произнес:

— Я, я.

Спейд посмотрел через комнату и увидел вставшего рыжеволосого мальчика: сына Сэл, Кита. Ему было лет девять, предположил Спейд. Люди засмеялись его рвению, но Кит не видел ничего смешного. Он был довольно серьезным ребенком.

— Выходи вперед, — сказал Роджер. Он повернулся к публике. — Это Кит Клитроу, родом из Бэдфорда, как и я.

Кит подошел к столу, и ему похлопали.

— Просто возьмись за эту ручку, осторожно, — сказал Роджер. — Вот так. А теперь медленно вращай.

Планеты начали двигаться вокруг солнца.

Кит с восхищением наблюдал за результатом своего вращения.

— Планеты все движутся с разной скоростью! — сказал он.

— Верно, — ответил Роджер.

Кит присмотрелся.

— Это потому, что вы поставили шестеренки. Это как часовой механизм, — восхищенно произнес он.

Спейд догадывался, что в модели Роджера использованы шестеренки, но он был удивлен и впечатлен тем, что девятилетний мальчик это понял. Все фабричные, конечно, работали с машинами, но не все понимали, как они устроены.

Роджер отправил Кита на его место, сказав:

— Через несколько минут все желающие смогут попробовать покрутить механизм.

Продолжая лекцию, он назвал планеты и их расстояния от солнца. Он указал на луну, прикрепленную короткой штангой к земле, затем объяснил, что у некоторых других планет есть одна или несколько лун. Он показал, как наклон земной оси создает разницу между летом и зимой. Публика слушала, затаив дыхание.

В конце ему восторженно зааплодировали, затем люди столпились у стола, горя желанием попробовать заставить планеты вращаться вокруг солнца.

В конце концов публика разошлась. Роджер убрал свой планетарий обратно в ящик и ушел с Эймосом Барроуфилдом. Когда остались только члены комитета, они сдвинули несколько скамеек в круг и сели.

Настроение было триумфальным.

— Поздравляю вас всех, — сказал каноник Мидуинтер. — Вы сделали это — я вам был не нужен.

Джардж был недоволен.

— Это не то, чего я хотел! — сказал он. — Солнечная система — это все очень хорошо, но нам нужно знать больше о том, как изменить положение вещей, чтобы наши дети не голодали.

— Джардж прав, — сказала Сэл. — Это было хорошее начало, и оно придало нам респектабельности, но это не помогает, когда цены на еду заоблачные, а люди не могут найти работу.

Спейд согласился с ними обоими.

— Может, нам стоит обсудить «Права человека», книгу Томаса Пейна, — сказал печатник Джеремайя Хискок.

— Я полагаю, в ней говорится, что революция оправдана, когда правительство не в состоянии защитить права народа, и, следовательно, Французская революция была благом, — мягко заметил Мидуинтер.

— Из-за этого у нас будут неприятности, — сказал Сайм Джексон.

Спейд читал «Права человека» и был ярым приверженцем идей Тома Пейна, но понимал резон в опасениях, высказанных Мидуинтером и Джексоном.

— У меня есть идея получше, — сказал он. — Возьмем книгу, которая критикует Пейна.

— Зачем? — возразил Джардж.

— Взять, к примеру, «Доводы в пользу довольства: обращение к трудящейся части британского общества» архидьякона Пейли.

Джардж был возмущен.

— Мы не хотим продвигать подобные вещи! О чем ты думаешь?

— Успокойся, Джардж, и я скажу тебе, о чем я думаю. Выберем мы Пейна или Пейли, тема одна и та же — реформа британского правительства, так что у нас будет та же самая дискуссия. Но для посторонних это будет выглядеть по-другому. И как они могут возражать против того, что мы обсуждаем книгу, адресованную нам и призывающую нас довольствоваться своей участью?

Джардж выглядел сердитым, затем растерянным, потом задумчивым, и наконец он улыбнулся и сказал:

— Черт побери, Спейд, а ты хитрец.

— Я приму это за комплимент, — сказал Спейд, и остальные усмехнулись.

— Очень хороший план, Спейд, — сказал Мидуинтер. — Группа может обнаружить, что аргументы архидьякона Пейли разочаровывающе слабы, конечно, но это никак нельзя будет истолковать как государственную измену.

— Есть брошюра под названием «Ответ архидьякону Пейли», изданная Лондонским корреспондентским обществом, — сказал Джеремайя. — Я знаю, потому что мой брат ее для них печатал. У меня даже есть экземпляр дома. Я мог бы напечатать стопку.

— Это было бы очень полезно, — сказала Сэл, — но помни, что это для людей, которые, возможно, не умеют читать. Я думаю, нам нужен лектор, чтобы ввести в тему.

— Я знаю одного человека, — сказал Мидуинтер. — Священник, который преподает в Оксфорде, Бартоломью Смолл, своего рода вольнодумец среди профессоров. Он не революционер, но сочувствует идеям Пейна.

— Идеально, — сказал Спейд. — Пожалуйста, попросите его, каноник. — Он повернулся ко всей группе. — Нам нужно держать это в секрете как можно дольше и объявить в последнюю минуту. Поверьте мне, в этом городе полно людей, которые хотят держать рабочих в невежестве. Если мы разгласим новость слишком рано, мы дадим нашим врагам время организоваться. Секретность — вот наш девиз.

Все согласились.