Оба региона — и Российская Карелия, и Финляндия — были богаты лесом[3], однако форма собственности на лесные угодья была разной. В Российской Карелии преобладало государственное крестьянство при почти полном отсутствии помещиков. В результате крестьянской реформы 1861 г. крестьяне в правовом отношении стали свободными, однако при этом они получили мало лесной площади в общинную собственность. Поэтому на Европейском Севере России государство фактически оказалось монопольным собственником на лес. А так как лес представлял собой экономическое богатство региона и, как правило, именно в лесной зоне располагались полезные ископаемые, экономика Севера имела сильный государственный характер, который с развитием производительных сил обнаруживал тенденцию к усилению[4].
Эта тенденция особенно ярко была выражена в карельских регионах. В 1914 г. в государственном владении здесь было 61 850 кв. км лесной площади, что составляло 82,1% от всей площади лесов. Наивысшим был этот показатель в Кемском уезде — 99,6%. Он превышал даже средний показатель по Архангельской губернии — 95,8%. В карельских уездах Олонецкой губернии было в среднем 77,8% государственных лесов, причем доля государства повсюду составляла больше половины лесной площади[5].
Как свидетельствуют многочисленные источники, государству удивительно хорошо удавалось охранять свои леса от нелегального использования. В Кемском уезде в результате решительного запрета 1850 г. было практически ликвидировано подсечное хозяйство, которое до этого существовало нелегально благодаря толерантности местной власти. В Олонецкой губернии государственные леса также оберегались от беспощадных хищнических рубок лучше, чем леса крестьянских общин или частные леса, состояние которых, по свидетельствам современников, было особенно плохим. Их владельцами были в первую очередь дворяне, как правило обедневшие и деморализованные[6]. Они безоглядно организовывали сплошные рубки на самых благоприятных в транспортном отношении площадях и совершенно не заботились о лесовосстановлении. Такая картина имела место в Вытегре и Лодейном Поле (не включаемых нами в регион «Российская Карелия»), а также, очевидно, и в немногих частных лесах Петрозаводского уезда[7]. Состояние дворянских лесов показывает, что далеко не всегда экономические проблемы можно решить путем простой приватизации; решение экономических вопросов должно быть компликативным.
Леса крестьянских общин содержались значительно лучше, но их состояние тоже было далеко от идеала. Они должны были использоваться для собственных нужд крестьянских хозяйств, однако крестьяне не имели права свободно продавать свой лес. Земское издание писало: «...в отличие от прочих местностей, где крестьяне являются полными хозяевами своих лесов, олонецкие крестьяне имеют только условное право на лесные материалы из своего леса. Имея право брать для своих нужд — постройки, топливо — сколько требуется, имея право продать часть леса на сруб, они лишены права получения на руки вырученных от продажи леса денег. Деньги вносят в казначейство и могут быть получены оттуда крестьянами лишь в том случае, если на это даст согласие присутствие по крестьянским делам».
Впрочем, во многих местностях ограничения оставались лишь на бумаге, и зачастую, особенно в Повенецком уезде, крестьянские общины отдавали свои самые лучшие леса лесопильным заводам по заниженным ценам, и там беспрепятственно производились сплошные рубки. Эта практика представляется особенно нерациональной, если учесть, что полученные деньги вряд ли использовались для модернизации экономики, как предусматривал закон, а расходовались для погашения задолженностей по платежам или для потребления.
Лучше всего охранялись, но в то же время и меньше всего использовались государственные леса. В результате они не давали казне серьезных доходов, при этом львиная доля от этих незначительных средств в Олонецкой губернии перечислялась земству. Главная проблема, таким образом, заключалась в том, что государство ничего не делало для организации системного и масштабного использования лесных богатств, хотя именно в его руках находились все необходимые для этого рычаги. По свидетельству многих авторов, частные лесопильные заводы получали от государства права на аренду лесов, при этом, однако, отсутствовала система отбора используемых площадей, вложения в инновации были недостаточными, а организация труда плохой.
Результатом сложившейся ситуации стало медленное развитие лесного дела в Российской Карелии. Помимо описанной выше системы землепользования и малой активности государства в развитии лесодобычи, к причинам отставания лесной промышленности относились неразвитость транспортной системы, малые запасы рабочей силы — т. е. редконаселенность края, а также недостаток капиталов и слабая техническая вооруженность.
В 1913 г. на территории Олонецкой губернии действовало всего 18 лесопильных предприятий с 65 пилорамами, на них было произведено 386 тыс. кбм пиломатериалов, общая стоимость продукции предприятий лесной промышленности составляла 1,3 млн руб. Однако до уровня интенсивности и объемов Финляндии здесь было далеко: в Финляндии в 1910 г. было произведено 3,6 млн кбм лесопильной продукции на 123,4 млн марок, что составляло 47,5 млн руб. Причем, в отличие от Финляндии, лесное дело в Российской Карелии имело ярко выраженный сырьевой характер[8].
Причиной интенсивного развития финской лесной промышленности являлась, прежде всего, система собственности на лес: в Финляндии большая часть лесных запасов страны в результате «большого передела» находилась в руках крестьян, которые были вольны использовать их по своему усмотрению. По сведениям 1911 г., из всей лесной площади Финляндии казенные леса составляли 35,1%, а остальная часть лесов находилась в частном владении[9]. Капиталы, получаемые крестьянами за продажу своих лесов, вкладывались в модернизацию крестьянских хозяйств, наращивание экстенсивности их использования. Иными словами, именно лес в большой степени питал финское сельское хозяйство и, таким образом, стал важнейшим источником развития промышленности Финляндии.
Если лесная промышленность в Российской Карелии только зарождалась, то имевшая здесь давнюю традицию металлургическая промышленность к концу XIX — началу ХХ в. пришла в почти полный упадок. Мощная конкуренция о стороны Урала и Донбасса привела к закрытию мелких олонецких железорудных заводов, последний из которых вынужден был приостановить свое производство в 1907 г. Характерна оценка, данная металлургической промышленности Олонецкой губернии в источнике 1910 г.: «Нам приходится писать о горнозаводской промышленности Олонецкого края в исключительно тяжелый период: строго говоря, таковой не существует в настоящее время. Все предприятия по добыче и переработке местных ископаемых, за исключением нескольких незначительных по добыче мела и красок, прекратили свое существование». Это было некоторым преувеличением — оставался казенный Александровский завод, а также несколько железоделательных предприятий, перерабатывавших привозной металлолом на простейшие инструменты[10]. Но даже крупный государственный Александровский завод переживал трудности. Весь описываемый период, вплоть до начала Первой мировой войны, завод, оснащенный устаревшим оборудованием и почти лишенный заказов, вынужден был бороться с опасностью закрытия, работая в убыток.
Земцы, анализировавшие ситуацию, объясняли промышленный кризис несколькими причинами: низким качеством местной руды, трудностью добычи и доставки сырья, техническим несовершенством оборудования и, что крайне важно, отсутствием удобных путей сообщения. Это последнее обстоятельство было ключевым: никакое промышленное развитие в Российской Карелии не было возможно при существовавшей неудовлетворительной транспортной сети. На этом фоне расцветающая промышленность Финляндии выглядела особенно выгодно. Целенаправленная политика индустриализации, толчком к которой послужило изменение промышленного законодательства (например, в 1861 г. сенат отменил запрет на создание паровых лесопильных заводов), а также введение собственной валюты и переход к золотому денежному обращению дали свои плоды — за десятилетие с 1889 по 1898 г. выплавка чугуна увеличилась в 1,8 раза, выделка железа — в 1,9, а производство стали — в 14 раз. С 1884 по 1906 г. производство гвоздей выросло в 4 раза, а мануфактурного железа — в 6 раз.
Если в индустрии Российской Карелии технологическое и инфраструктурное отставание было налицо, то еще более наглядным было отставание в области сельского хозяйства. Можно сказать, что на территории края существовал своего рода музей под открытым небом, посвященный истории финского сельского хозяйства. В то время как Финляндия уже переориентировалась с земледелия на товарное животноводство (экспорт масла из Финляндии с 1890 по 1913 г. вырос в 1,8 раза[11]), и здесь развивались мелиорация и травосеяние, к востоку от границы еще вовсю занимались раскорчевкой лесов и работали окучником, а животноводство продолжало оставаться на примитивном уровне. Несмотря на впечатляющее поголовье крупного рогатого скота (количество коров в расчете на жителя в Олонии было в 1,8 раза выше, чем в Финляндии), масло производилось в небольших объемах и только для своих нужд, а сыра не изготовляли вовсе. Во всей дореволюционной Российской Карелии не было ни одного молокозавода (правда, к 1914 г. два находились в стадии строительства)[12].
Губернатор Н. Д. Грязев в своем отчете за 1911 г. писал: «Казалось бы Олонецкая губерния при обилии земли, вполне пригодной под культуру, должна была бы утопать в молоке и снабжать столицу массою молочных продуктов, как это делают соседняя Финляндия и Вологодская губерния; в действительности — наоборот, масло в Петрозаводск привозят из Петербурга, и это не в виде исключения, а постоянно». Энергичное развитие сельского хозяйства в Финляндии привело к тому, что по благосостоянию финские крестьяне намного обогнали своих восточных соседей. Годовой доход в среднем финском хозяйстве также был вдвое выше, чем в олонецком: у среднего финна он в целом составлял 262 руб., у олончанина — 135 руб., а зажиточный финн был в три раза богаче зажиточного жителя Олонецкой губернии.
Вероятно, именно различия в сельскохозяйственных системах и были основной причиной, с одной стороны, экономического отставания Российской Карелии, а с другой — соответствующего подъема Финляндии в XIX в. Очень поздно экспортированная на Север из центральной и южной России система крестьянских общин оформилась там окончательно лишь в середине XIX в. Эта система, наряду со своими слабостями и социальными преимуществами, известными уже по опыту центральной России, имела чисто местный недостаток: население концентрировалось, в противоположность Финляндии, в более или менее крупных, компактных деревнях, которые возникали чаще всего на удобных для рыбной ловли местах. А плодородная земля, чаще всего в виде полос, находилась на большом удалении от деревень, так что ее возделывание, особенно в интенсивных формах, было крайне затруднительным и неэффективным. Поэтому легче всего было использовать части обширных лесных угодий для уже упомянутого подсечного земледелия, которое является самой экстенсивной формой сельского хозяйства. Кроме того, незначительное и ограниченное правами пользования лесовладение не позволяло аккумулировать капитал для модернизации сельского хозяйства по финскому образцу, даже если бы культурно-психологические и прочие обстоятельства и позволяли использовать для этих целей гипотетические доходы от продажи леса.
В результате в структуре доходов карельских крестьян сельское хозяйство, как правило, было отодвинуто на четвертое место после разносной торговли, рыбного промысла и охоты. При этом в особенно бедном Кемском уезде, даже в «зажиточных» семьях, регулярно ели горький и вредный для здоровья хлеб из древесной коры, в то время как в Финляндии этот хлеб (hätäleipä, pettu) употребляли в пищу лишь на самых отдаленных хуторах, в дремучих лесах общины Суомуссалми, граничившей с Кемским уездом, и то исключительно в период осеннего и весеннего бездорожья. Собственный урожай, собранный на мелких общинных участках кемских карел, покрывал потребность в зерне лишь в течение одного-двух месяцев в году, а привозимый издалека хлеб был чрезвычайно дорог. Молочное хозяйство также было лишено условий для развития из-за недостатка хороших, доступных сенокосных лугов. Из-за плохого корма коровы большую часть года почти не доились. При этом в крае существовали благоприятные условия для развития кормовой основы животноводства — это были или расположенные далеко от жилья сенокосные луга, или болота, которые при осушении могли бы стать отличной кормовой базой[13]. Однако в молочном хозяйстве Российской Карелии экстенсивная форма оставалась более доступной для крестьян, чем интенсивная.
Для самых северных волостей Кемского уезда — Кандалакши, Оланги и Кестеньги — дополнительным и надежным источником доходов было оленеводство, которое, однако, по своей природе является консервативным и маловосприимчивым к модернизации видом деятельности. Здесь, на южной границе зоны оленеводства, можно было содержать лишь очень ограниченное число оленей, поэтому оно и не смогло стать основным источником доходов для крестьян.
Российская Карелия не была в экономическом отношении однородным регионом. Если относившийся к Архангельской губернии Кемский уезд (Беломорская Карелия) являл собою безрадостную картину, то карельские районы Олонецкого уезда были экономически более развитыми, хотя и отнюдь не благополучными. Ситуация с сельским хозяйством здесь отличалась в лучшую сторону: если в Кемском уезде на крестьянский двор приходилось лишь 5 десятин полевых угодий и 0,5 десятины расчисток, то в Олонецкой Карелии на двор приходилось в среднем 7,2 десятины земли, используемой в хозяйственных целях (усадьба, постоянная и подсечная пашня, сенокос). Малоземелье усугублялось в Кемской Карелии неурегулированностью земельного вопроса. Если в Олонецкой губернии пореформенное межевание хоть поздно, но было проведено, то в Кемском уезде по указу 1870 г. выдача владенных записей была отложена на неопределенный срок. Отличалась и ситуация с подсечным земледелием: если в Кемском уезде оно было совершенно запрещено, то в обширных общинных лесах Олонецкой губернии разрешалось производить подсеки, причем при низкой плотности населения такой способ ведения хозяйства не обязательно приводил к перегрузке экосистемы.
Состояние молочного хозяйства у повенецких карел Олонецкой губернии также было хоть и ненамного, но лучше, чем в соседнем Кемском уезде, обладавшем аналогичными природными условиями. Энергичное повенецкое уездное земство прилагало здесь много сил к модернизации сельского хозяйства, но дело тормозилось трудными транспортными условиями и общей технологической и агрокультурной отсталостью. Например, на сельскохозяйственной выставке в Ребольской волости, отнюдь не самой бедной из всех, в 1913 г. с досадой отмечалось, что все крестьяне привезли на выставку свое масло в неочищенном состоянии, хотя в волости и имелась общественная центрифуга. Несмотря на просветительскую работу в области огородничества, лишь два или три крестьянина представили на эту выставку, кроме традиционного турнепса, и другие виды овощей.
Самые плодородные почвы во всей Российской Карелии были в Олонецком уезде, с его обширными, обжитыми еще с древних времен равнинами на северном побережье Ладожского озера. Благоприятное географическое положение региона, торговые связи с Петербургом и Финской Карелией могли бы стать реальной предпосылкой для осуществления здесь экономической модернизации. Но, как ни удивительно, модернизация обходила стороной и этот край. Сельское хозяйство здесь не могло полностью прокормить даже собственное население, не говоря уже о том, чтобы стать источником для аккумуляции капитала. Еще меньше успехов было в худшем по природным условиям, но лучше обеспечиваемом земством центральном Петрозаводском уезде, хотя в окрестностях Петрозаводска сумели пробиться некоторые ростки современного сельского хозяйства[14].
Слабость сельского хозяйства толкала крестьян на поиски побочных доходов и видов пропитания. В отличие от финских крестьян, карелы не могли прокормить себя исключительно земледелием и скотоводством. По статистическим данным за 1910 г., в структуре годового дохода финского крестьянина доходы от земледелия составляли 54%, а доходы от скотоводства — 41,6%. У олончанина (уже не говоря о жителе Беломорской Карелии) ситуация была принципиально иной — доходы от земледелия составляли 40,7%, доходы от скотоводства — всего 10,7%, но зато доходы от промыслов — 31,7% всех его прибылей. Таким образом, крестьянское производство не могло прокормить олонецкого (а тем более — кемского) крестьянина, ибо совокупный доход от земледелия и скотоводства составлял только половину доходной статьи его бюджета. В начале ХХ в. 95% всех крестьянских семей Повенецкого уезда и 96,8 семей Петрозаводского уезда были так или иначе задействованы в побочных промыслах.
Традиционными видами побочных промыслов населения в Российской Карелии были охота и рыбная ловля: обширные леса и болота, а также многочисленные озера и Белое море создавали наилучшие предпосылки для этих видов деятельности. Охота на медведей и волков позволяла уплачивать подушную подать, введенную земством. Кроме того, охота на этих диких животных способствовала улучшению животноводства, так как упомянутые многочисленные хищники, особенно на севере, часто задирали крестьянский скот. Однако к рубежу XIX и ХХ вв. доля охоты в занятиях населения неуклонно падала. Если в конце 1850-х — начале 1860-х гг. в Олонецкой губернии добывали ежегодно от 200 до 300 тыс. звериных шкур и не менее 1,4 млн штук дичи, то на рубеже XIX—ХХ вв. ежегодно добывалось лишь 125 тыс. шкур и 200 тыс. штук дичи. По Кемскому уезду обнаруживаем столь же характерные цифры — в середине XIX в. добывалось 30,7 тыс. штук шкур и 80 тыс. штук дичи, а в конце столетия соответственно 11,7 тыс. шкур и 74 тыс. штук. Уже в конце XIX в. олонецкий губернатор М. Д. Демидов констатировал, что охота как промысел «бесспорно находится на пути к окончательному упадку».
С подобными же проблемами сталкивался и рыбный промысел. К началу ХХ в. роль рыболовства как статьи дохода уже не была существенной, по доходности оно занимало лишь девятое место в числе других крестьянских промыслов. Рыбные богатства края истощались вследствие хищнического способа добычи. Земские издания утверждали, что рыбный промысел, как и охота, «безусловно близится к полному упадку».
В результате роста населения и истощения поголовья дичи и запасов рыбы все большее значение приобретала мелкая торговля, чаще всего в форме торговли в разнос (коробейничество): на протяжении нескольких веков карелы Кемского уезда и нескольких северо-западных волостей Олонецкой губернии вели разносную торговлю на территории Финляндии, торгуя в разное время разными товарами, а также продавали закупленную в Финляндии продукцию в российских деревнях и городах. Правда, к концу XIX в. и здесь наблюдалась тенденция к ухудшению, с расширением сети магазинов рентабельность мелкой торговли постоянно снижалась. Кроме того, торговля в разнос в Финляндии, имевшая важное значение для кемских торговцев, была запрещена законом, что усилило полицейский контроль и вынуждало торговцев уходить во все более отдаленные окраинные районы Финляндии.
Самой яркой иллюстрацией той безысходной нищеты, в которой существовали кемские карелы, была участь карел-коробейников. Большинство молодых мужчин, проживавших к западу от линии Кондока — Кестеньга, в холодную часть года должны были уходить в Финляндию и торговать там в разнос. При этом они страдали от постоянных унижений со стороны финнов, которые чаще всего называли их русаками-мешочниками (laukkuryssät). Нередкими были угрозы и побои со стороны финских полицейских. После длительных переходов в чужой стране с тяжелым грузом в 30—40 кг, часто без возможности получить кров и в постоянной опасности быть ограбленными, они получали довольно скудные доходы. Все это делало промысел коробейников тяжелым испытанием.
Интересно, что карелы-коробейники чаще всего торговали товарами, приобретенными оптовыми продавцами, и очень мало продавали изделий местных кустарей. Трудно объяснить, почему кустарная промышленность у архангельских и повенецких карел была развита столь слабо. Очевидно, важную роль здесь играли сложности приобретения и доставки материалов: дорог в Кемской Карелии практически не было.
В отличие от карел Кемского уезда, их соплеменники из более южных районов и вепсы торговали собственными кустарными изделиями. Для них главной областью сбыта был Санкт-Петербург и его окрестности. В этом регионе они действовали как полноправные граждане страны, занимающиеся легальной деятельностью, и, несомненно, испытывали гораздо меньше неудобств, чем их северные собратья, торговавшие в Финляндии. Нам не известны случаи, когда южные карелы торговали бы в Финляндии, и причиной была, видимо, не только география: ведь юго-запад Олонецкого уезда, например, тоже мог быть идеальным плацдармом для торговли с Финляндией. Препятствием, скорее всего, наряду с запрещением торговли, было и сильное различие между финским языком и говором олончан. Язык кемских карел был, наоборот, весьма близок к финскому, а хорошее знание русского было здесь редкостью.
Как видим, хороших возможностей дополнительного заработка для российских карел было немного. В этой ситуации жизненно важной для них стала возможность получать рабочие места в быстро расширявшихся с конца XIX в. предприятиях лесной промышленности. Именно эта отрасль могла спасти Российскую Карелию с ее быстро растущим населением от угрожающего краю экономического коллапса. Однако и лесная промышленность не могла быстро развиваться из-за транспортных проблем, и олонецкое земство справедливо определяло именно эти проблемы как самые насущные и неотложные для развития губернии.
До Первой мировой войны в Российской Карелии не было железной дороги, а число грунтовых дорог было весьма ограниченным. Решение о строительстве давно запланированной железнодорожной линии Петербург — Петрозаводск — Мурманск было принято только после начала Первой мировой войны и диктовалось оно не экономическими, а стратегическими задачами. С помощью французского капитала и благодаря труду многочисленных пленных удалось менее чем за три года построить железную дорогу от Петербурга до Мурманска, которая означала для экономики Карелии открытие новой эры. Но когда в декабре 1916 г. дорога была пущена в эксплуатацию, ее заказчик — имперские власти — находились в агонии.
В отличие от Российской Карелии, Финляндия со второй половины XIX в. активно развивала свою дорожную и прежде всего — железнодорожную сеть. Уже начиная с 1870-х гг. действовала железнодорожная линия из Риихимяки в Петербург через Коуволу и Выборг (она была продолжена от Риихимяки до Хельсинки). К 1894 г. была протянута ветка в Северную Карелию, сначала до Сортавалы и Йоэнсуу, а к 1911 г. дорога была доведена до более северного Нурмеса. Разветвленная дорожная сеть сыграла огромную роль в развитии экономики страны.