В современной литературе периодически возобновляются дебаты о так называемых «панфинских» амбициях красных финнов и Эдварда Гюллинга. Представляется, что мнение о Гюллинге как о финском националисте и апологете «Великой красной Финляндии», базирующееся в основном на очень немногочисленных его высказываниях начала 1920-х гг., является ошибочным, никак не соотносящимся с действительными намерениями верхушки красных финнов, оказавшихся в Карелии. Весьма показательной в этом плане является трактовка разными исследователями цитировавшегося выше письма Гюллинга к Юрье Сирола, написанного в марте 1920 г. На наш взгляд, этот документ со всей очевидностью свидетельствует как раз об обратном: политическая риторика и реальное поведение Гюллинга и верхушки красных финнов в первые годы становления карельской автономии определялись не финским национализмом, являвшимся продолжением идеологии «правых финских патриотов», а исключительно политическими императивами. Идея мировой социалистической революции и вера в близость ее владела тогда умами не только российских большевиков. Кроме того, Восточная Карелия могла стать укрытием для финляндских политических беженцев и их семей. Для Гюллинга автономная Карельская коммуна, предназначением которой являлось «подготовлять в идейном отношении почву для Финляндской революции», должна была безусловно при этом оставаться «частью Советской республики великой России не только политически, но и экономически и относительно обороны». Следует учитывать и то, что во многом политическая риторика Гюллинга — реалиста, ученого и опытного политика — была обусловлена и необходимостью убедить Москву в целесообразности создания КТК.

По мере того как таяла уверенность в скорой победе мировой революции и менялась ситуация в самой России, менялись поведение и риторика карельских властей. Продолжая работу по развитию республики, политическая верхушка красных финнов все больше сосредоточивалась (особенно после 1929 г.) на внутренних проблемах КПФ, о чем свидетельствует, в частности, деятельность в Карелии в начале 1930-х гг. так называемых опорных групп финской компартии, главной задачей которых был подбор и подготовка руководящих кадров для будущей социалистической Финляндии. Происходившие в советском обществе изменения лишь усиливали стремление финских коммунистов полностью сосредоточиться на собственных проблемах. Искушенные в политических играх, они раньше других поняли, что грядут суровые перемены, и попытались сориентироваться в новой обстановке. При этом в диалоге с Москвой, который становился все более напряженным, Гюллинг продолжал использовать все те же понятные центру и ставшие уже традиционными формулировки о Карелии как «форпосте советской власти на севере <...>, на примере которой пролетариат Финляндии мог бы видеть, что рабочий, освободившийся от капитализма, может строить свое государство и социализм».

Возобладавший в начале 1930-х гг. метод силового решения языкового вопроса, который некоторые исследователи расценивают как яркий пример панфинских амбиций красных финнов, на самом деле во многом был спровоцирован высшим советским руководством, взявшим курс на ужесточение политики «коренизации» в республике. Усиление финнизации наряду с экономическими трудностями и переменами в политической жизни обостряли напряженность между властью и населением, что дало возможность Москве уже в 1933 г. начать критику экономической и национальной политики руководства Карелии. В условиях, когда решения о борьбе с «местным национализмом» снова загоняли финских коммунистов в подполье, говорить о «красном панфиннизме» по меньшей мере беспочвенно. Тем более что, в отличие от большинства своих соплеменников, политическая верхушка красных финнов, судя по всему, продолжала идентифицировать себя, прежде всего, как коммунистов и пролетарских интернационалистов и лишь потом как финских патриотов.

«Финский период» в истории советской Карелии закончился в 1935 г., что было обусловлено переменами, происходившими в стране и вызванными целым комплексом внутри- и внешнеполитических причин. В условиях форсированного «социалистического штурма» и осложнявшейся внешнеполитической ситуации тоталитарное советское государство готовилось к тотальной войне и пыталось всюду ликвидировать ненадежные (и даже гипотетически ненадежные) элементы, что происходило и по национальному признаку. Сталинское руководство все жестче старалось поставить под контроль центра все сферы жизни общества. В этих условиях излишняя самостоятельность окраин, особенно приграничных регионов, расценивалась центром уже как угроза целостности государства. Время экспериментов кончилось, и карельская автономия, созданная при помощи красных финнов в эпоху гражданской войны в совсем иной международной ситуации, в середине 1930-х гг. выглядела в глазах Москвы опасной аномалией, а ее финское руководство — пятой колонной.

Борьба с «местным национализмом», в результате которой во многих национальных образованиях СССР было поменяно руководство, в Карелии после 1935 г. выливается в борьбу с «финским буржуазным национализмом». Руководство республики было обвинено в «антипартийной националистической деятельности» и «тяготении в сторону буржуазной Финляндии», Гюллинг был отстранен от должности и отозван в Москву. Финнов снимали с руководящих постов, исключали из партии, многие уже в 1935—1936 гг. были арестованы. Во время большого террора репрессиям были подвергнуты почти две трети всех финнов Карелии, около 4 тыс. человек в 1937— 1938 гг. были расстреляны, в том числе и первый глава карельской автономии Эдвард Гюллинг.