Мельчайшая тень сомнений растворилась, будто её и не было. В голове Гонсалеса вспыхнули два новых ярлыка – "безрассудный наследник" и "приманка".

Свежее. Неиспользованное. Манящее. После таких слов колебаться было просто смешно.

– Я в, – отозвался он почти с жадностью, будто боялся опоздать на поезд, который ходит раз в жизни.

Если вся задумка и требовала наследника, который будет размахивать богатством так, будто деньги – это дым от сигар, то лучше Гонсалеса в эту роль не вписать никого. И как и рассчитывал – он принял предложение мгновенно, едва услышал его общий контур.

– Погнали.

Но прежде чем закрыть вопрос, нужно было решить кое-какие моменты. Два препятствия, без которых нельзя двигаться дальше.

Первое – "условия сделки".

– Если хочешь что-то получить взамен – говори. Я имею в виду награду после завершения дела.

Он отмахнулся, лёгким жестом, будто предлагаю ему сдачу в продуктовом магазине.

– Да брось, не нужно мне ничего.

Вид беззаботный, словно делает доброе дело исключительно ради удовольствия. Но меня такой альтруизм всегда настораживал.

"Им сложно управлять", – стучала мысль.

Такие горят ярче всех в начале, но стоит интересу угаснуть – они рвут поводок и исчезают. А мне нужен был человек, который пройдёт всё до конца. Даже если ему станет скучно, мерзко, неудобно – неважно.

Тот, кем можно управлять. Полностью.

Если уж собирался использовать Гонсалеса – то должен был найти способ держать его в руках.

Это было не просто.

Человека можно вести двумя путями: ударить по слабому месту или подкармливать его желание.

Пирсу дал кнут коротких продаж, Патриции – нежную морковку пророчеств Дельф. Но у Гонсалеса… слабостей не просматривалось.

Значит, остаётся второе – желание.

А было у него ровно одно: "развлечение".

Сложность в том, что эта потребность – ускользающая, как дым. Никаких объективных критериев: не деньги, не власть, не признание. Просто удовольствие. Причём такое, которое определяет только он сам.

"Похож на Рейчел…" – мелькнуло.

У Рейчел внутри живёт тяга к добру, у него – к удовольствию. Разные по сути, одинаковые по сложности. Оба плохо поддаются контролю.

Значит, остаётся одна стратегия – найти такую морковку, на которую он клюнет. И превратить её в цель.

– Мне не по себе, когда я кого-то использую без вознаграждения. Назови что-нибудь.

– Правда, ничего не нужно…

– Если тебе нечего хотеть – расценю это как отказ от участия.

Это не была игра. Если человек неуправляем – лучше сразу искать замену.

И тут лицо Гонсалеса напряглось. Так же, как в момент, когда сообщил ему о "увольнении".

– Неужели его слабость – лишение развлечений?

Всё его внимание сейчас было приковано ко мне. Вероятно, именно поэтому он так легко согласился в первый раз.

Не будь его – он, возможно, рыскал бы в поисках другого веселья.

Пока размышлял, он шумно выдохнул и произнёс:

– Тебе же не нужен сосед по комнате, верно?

– Нет. Абсолютно.

Мысль о том, что кто-то вторгнется в моё личное пространство… Живот тут же неприятно сжался. После того, как Джерард пожил у меня эти несколько дней, я ещё недели две питался одними антацидами, чтобы не блевать от стресса.

– Если это всё, что ты хочешь – можем расходиться.

– Ладно, тогда пересмотрю предложение.

Он цокнул языком, недовольно, но без злости, и на секунду задумался. Потом поднял глаза и бросил новую идею:

– Тогда… могу я стать трейдером?

– Трейдером?

– Да. Исполняющим сделки.

По нынешнему статусу он числился аналитиком, не более.

Стать трейдером… Для аналитика это звучало почти как попытка с ходу перепрыгнуть через пропасть. Два ремесла, хоть и жили под одной крышей финансового мира, были устроены совершенно иначе.

Аналитик живёт в мире цифр, прогнозов и логических цепочек; его оружие – холодная голова и умение разбирать сложное на части. Трейдер же существует в потоке. В жарком, гулком, как машинное отделение судна, пространстве мгновенных решений. Там правят чутьё, инстинкт и внутренняя выдержка, а не отчёты и графики.

Обычно путь трейдера начинается с мелочи – крошечных сумм, крошечных рисков, когда каждый неверный шаг ощущается в теле, будто игла скользит по коже. И только спустя долгие месяцы ошибок и удач вырабатывается то самое чувство равновесия, внутренний компас.

У Гонсалеса же такого опыта не было вовсе. По всем законам профессии его просьба была несбыточной.

Но я только хмыкнул про себя: "Зато морковка хорошего размера."

Другими словами, невозможность сама по себе делала просьбу ценным рычагом.

И уже собирался кивнуть, но он не закончил.

– Хочу стать личным трейдером Шона.

– Этого не будет, – ответ сорвался у меня раньше, чем успел вдохнуть.

– Исполняющий трейдер – это моя правая рука. Ты не можешь занять эту позицию без опыта.

– Ну, оставь себе правую. Мне и левая подойдёт.

Он сказал это так легко, будто обсуждал выбор рук для перчаток. И тут до меня дошло: ему нужен не сам навык. Ему нужны потоки информации, что проходят через трейдера. То самое вкусное, щекочущее нервы "веселье".

– М-м.

Честно говоря, мне это ничем не грозило. Основные операции можно будет передать другому. А уж наблюдать он может сколько угодно – если это удержит его в игре.

К тому же… была тонкость. Для трейдера главное – не паниковать. Не сломаться, даже если деньги испаряются миллионами. И вот здесь его бесцеремонная, бесстрашная натура могла неожиданно оказаться преимуществом.

Вывод напрашивался сам собой.

– Ладно… Хорошо. Но только если операция пройдёт успешно. Это награда за результат, а не за согласие.

Специально подчеркнул условие, а сам взглянул на часы – серебристый корпус блеснул холодно, будто осколок льда.

Семь вечера. За окном небо уже начало сгущаться, и в воздухе повис запах вечернего города – влажный, с примесью нагретого асфальта и далёкого дыма.

Пора было переходить ко второй части.

Потому поднялся.

– Продолжим на улице.

***

Прежде чем допустить Гонсалеса к делу, мне нужно было провести нечто вроде пробы – маленькое испытание.

– Самое важное в этой миссии – умение изображать идиота. Хочу увидеть это вживую.

Эта роль была сердцем всей операции. Одна неверная нотка – и всё летит к чёрту. Поэтому проверка была обязательной.

Уж чего-чего, а это горько усвоил это после того, как наблюдал за сценическими провалами Джерарда и Рэймонда. То, что казалось мне простым, для них оказалось пыткой. Им даже воздух подчинялся иначе, когда они пытались "играть".

Я подозревал, что с Гонсалесом будет не легче. Человек, выросший в богатстве, окружённый услужливыми людьми, редко умеет чувствовать настроение окружающих.

Хотя, с другой стороны… Он и впрямь раздавал деньги направо и налево. Лёгкость, с которой он это делал, говорила о некотором таланте к нужной манере поведения.

И да, он действительно был наследником крупного холдинга. Роль подходила ему как дорогой костюм – по размеру, но не по характеру.

Проблема в другом: ему недоставало той наглой, едкой самоуверенности, что свойственна настоящему дураку, рождённому в роскоши.

Когда ему это сказал, он лишь пожал плечами и фыркнул:

– Так могу просто делать всё как ты. Сложного-то что?

Невольно нахмурился.

– Никогда не вёл себя как идиот.

– Ты? Хм… Ну, значит, ты хороший образец. Ладно, разберусь. Не переживай.

Его спокойствие раздражало. Не отсутствие таланта – а отсутствие нужного напряжения. Слишком расслаблен. Словно всё это для него игра, где можно нажать "перезапустить" в любой момент.

Но была одна техника, которую уже неоднократно проверял на людях.

Нужно было дать ему соперника.

Так, будто самому себе, пробормотал:

– Может, стоило взять Джерарда…"

Имя соперника работает лучше любого кнута.

Гонсалес всегда говорил о людях сухо и деловито, но стоило упомянуть Джерарда, как в его голосе появлялась странная жёсткость. Впервые заметил это ещё тогда, когда Рейчел позвала того домой, в своё поместье. Тогда Гонсалес смотрел на него как на яркое пятно на белой скатерти – вроде бы не раздражает, но глаз к себе притягивает.

И когда я в лёгкой манере бросил:

– Джерард? Сын одного из маркизов? Да он же под роль дурачка вообще не подходит…

– Гонсалес будто о камень запнулся. Лицо дернулось, взгляд заострился, даже челюсть слегка сжалась.

Он процедил, чуть тише обычного, словно от ненужной эмоции:

– Вот поэтому и поручил это тебе. Но, судя по твоему настрою, ты не особо хотел этим заниматься, так что решил подсказать, что можешь не напрягаться.

Он замолк. Но его глаза уже смотрели иначе – более напряжённо, цепко, почти хищно.

– Похоже, наживка работает…, – мелькнуло у меня. Так-то ведь всего лишь хотел дать понять, что у меня есть варианты… но вот же, уцепился за имя Джерарда, будто оно его по живому режет.

Ну и ладно. Лишняя серьёзность ещё никому не мешала.

Пока размышлял, мы добрались до места: небольшой бар на Уолл-стрит, пахнущий смесью спиртов, старого дерева и кондиционера, который давно пора было прочистить. Именно здесь Гонсалес должен был показать свой "дурачок-акт".

– Начнём.

Он, не моргнув, двинулся к стойке. Пальцы его едва заметно постукивали по лакированному дереву – сухо, нервно, но уверенно.

– Ты тут хозяин? – спросил он бармена так холодно, что тот чуть не выронил бокал.

– Нет…

– Позови владельца.

Бармен, смутившись, но не желая конфликтов, исчез за дверью. Через минуту появился хозяин – крепкий мужчина лет пятидесяти, с руками, пахнущими лимонным средством для полировки.

Гонсалес сразу, будто между делом, спросил:

– Сколько ты в день зарабатываешь?

– Что?.. Простите? – растерянность у него буквально посыпалась с лица.

Но Гонсалес продолжил давить:

– Сколько бы ни было, я плачу вдвое. Освободи помещение.

Он достал чековую книжку, как человек, который к таким жестам привык с детства, и без малейших колебаний выписал сто тысяч долларов.

Но хозяин только покачал головой:

– Боюсь, я не могу это принять.

Ну да. Чек – штука ненадёжная. Придёшь в банк, а там скажут "недостаточно средств", и бегай доказывай.

Гонсалес уловил это настроение мгновенно и усмехнулся:

– Понимаю. Наличка ведь надёжнее.

Позвонил кому-то, и через пятнадцать минут в бар вошли двое парней в чёрных костюмах, как будто только что вышли из фильма о мафии. У каждого – по чемодану. Щёлкнули замки, и на воздух вырвался плотный запах бумаги и свежей краски от купюр – пачки лежали ровными кирпичиками.

– Ну как теперь? – спросил Гонсалес, слегка повернувшись ко мне.

Я только хмыкнул:

– Банально.

Действительно ждал чего-то интереснее. Всё это выглядело не как дурачок, а как свежеразбогатевший выскочка. Это вообще не та роль.

– Это не дурак. Это нувориш.

И уже собирался объяснить, что мне нужно на самом деле, когда он спросил напряжённо, слишком внимательно:

– Значит, по-твоему, кто-то другой справился бы лучше?

На что тут же спокойно ответил:

– Сложно сказать. Но то, что ты показал, вообще не похоже на дурака. И уж точно не похоже на меня, хотя ты говорил, что копировал мой метод.

На мгновение он замер. Потом его лицо смягчилось, взгляд стал более собранным, и он пробормотал:

– Ты прав. Метод Шона…

Растерянно тянул фразу, а затем будто что-то щёлкнуло в голове – он вытащил из кармана монетку. Металл тихо звякнул в его пальцах.

Он подошёл к хозяину, который всё ещё стоял с расширенными глазами, и сказал:

– Хочешь сорвать куш? Давай сыграем.

– Сыграем?..

– Если выпадет орёл – беру бар за сто тысяч. Если решка – плачу тебе вдвое больше твоей дневной выручки.

Я просто онемел. Такое чувство, будто Гонсалес решил всерьёз объявить меня каким-то игроком из подпольных казино. Он даже не дождался, пока хозяин бара успеет вымолвить хоть слово – монетка уже взлетела в воздух, мелькнув в тусклом свете ламп, и, звякнув, покатилась по стойке. Потом она прыгнула на пол и с тихим "клень" замерла под ногами.

Хозяин наклонился, поглядел внимательно, выдохнул и сказал:

– Орёл…

Он соврал, это было видно по тому, как у него перед ответом дрогнули пальцы. Да и зачем ему правда? Такие бары редко вытягивают и тридцать тысяч за день, а тут перед ним на стол бросили сто. Выбор был очевиден.

Но и это, по сути, ничего не решало. Гонсалес с самого начала метил в одно – забрать помещение под себя хоть тушкой, хоть чучелом. Выпадет орёл или решка – результат давно стоял в его голове.

Хозяин прокашлялся, потянул ворот рубашки и с неловкой улыбкой объявил:

– Прошу прощения, но бар временно закрывается для частного мероприятия…

После этого он пошёл обходить завсегдатаев. И, разумеется, в ответ посыпалось недовольство:

– Вы издеваетесь? Я только что заказ сделал!

– Предупреждать надо было!

– Да что за цирк вообще?

Люди шумели, скрипели стульями, кто-то хлопнул ладонью по стойке так громко, что даже бокалы дрогнули. В воздухе повис запах разлитого пива, мокрого дерева и раздражения.

Гонсалес, положив подбородок на руку, задумчиво буркнул:

– Чего-то не хватает…

И видно было, что он недоволен. Он сам чувствовал, что номер вышел не таким ярким, как мог бы.

Пару секунд он просто смотрел в пустоту, а потом резко выпрямился, будто лампочка в голове вспыхнула. Окинул зал взглядом, поднял голос и крикнул так, что даже музыка на колонках будто приглушилась:

– С этой минуты первые тридцать человек, которые выйдут из бара, получают по тысяче долларов! Кто успел – тот и молодец!

Двое парней в чёрных костюмах тут же раскрыли новые чемоданы. Запах свежей краски с купюр прямо ударил в нос – плотный, резкий, как запах новых книжных страниц.

Посетители сначала зависли, переглядываясь, пытаясь понять, розыгрыш это или сумасшествие.

Гонсалес кивнул одному из охранников и ткнул пальцем в сторону двери:

– Вон тот парень первый.

У выхода торчал мужчина, который просто собирался покурить, а теперь замер, как олень в свете фар. Один из охранников подошёл и всучил ему тяжёлую пачку денег.

– Один. – проговорил Гонсалес тихо, но отчётливо.

И это сработало как спусковой крючок.

Сразу двое рванули к выходу, едва не опрокинув чужие куртки со спинок стульев.

– Два, три.

Дальше понеслось. Зал буквально взорвался. Люди поднимали свои сумки, хватали напитки, бросали недоеденную еду, толкались локтями, цеплялись за сумки друг друга. Столы скрипели, стулья отъезжали, стекло звенело. Получилась почти давка – та самая паника, от которой у меня в груди неприятно холодело.

– Чёрт…

– Не успею!

Когда тридцатый человек выскользнул за порог, напряжённый шум мгновенно сменился унылыми вздохами тех, кто остался. Но возвращаться в зал всем уже стало неловко – они стояли у дверей с вещами в руках, и проще было просто уйти.

Минут через пять бар опустел так, будто его только что заново открыли после ремонта. Остались только мы, запах купюр, и тихий гул кондиционера.

Гонсалес, довольный собой, повернулся ко мне:

– Ну что скажешь? Шоновский приём – разогреть толпу, чтобы они сорвались с катушек и сами бросились в омут.

Он ошибался. Мне не было нужно, чтобы он подражал Шону. Мне нужен был избалованный богач, не понимающий последствий. Другой архетип, другой нерв.

Но спорить не имело смысла.

"Сработало." – подумал я.

Потому что, когда он пытается играть меня, он неожиданно попадает ближе к нужному образу: растерянному, нелепому, импульсивному. И, что самое важное, у него получается. В его движениях, в голосе, в интонациях – было зерно. То самое, из которого можно вырастить нужный типаж.

Гонсалес нетерпеливо спросил:

– Ну?

Согласно кивнул.

– Отлично. Завтра начнём полноценную подготовку.

Моя цель была проста, как удар кулаком по столу, но добиться её было куда сложнее: нужно было взять Джона Лау. Поймать его за руку, вытащить из его тенистых укрытий. Один в поле тут точно не воин – без помощи закона мне не справиться.

К счастью, Патриция сработала блестяще. Благодаря её умению улыбаться там, где другие только сжали бы зубы, и давить на нужные точки, где обычный человек запнулся бы, к нам подключились и Министерство юстиции, и ФБР. В воздухе витало ощущение чего-то большого: официальная операция прикрытия уже стояла на старте, будто гигантский механизм, готовый загреметь и прийти в движение.

Но перед тем как маховик закрутится, оставалось сделать главное.

Надо было превратить Гонсалеса в идеальную приманку.

Так что все дни слились для меня в одно непрерывное марафонское усилие: одно и то же помещение, запах кофе, перетёртого от усталости; шелест бумаг, которые я перекладывал, как колоду карт; сухой хруст маркера, когда я снова и снова выделял важные строки в досье.

– Джон Лау, тридцать три года. Китайский корень, малайзийский паспорт. Вырос не абы где – сперва элитная английская школа Харроу, потом Уортон. В 2009 году – ключевая фигура при создании малайзийского госфонда MDB. Титулов официальных нет, зато власть – как тень: не видно, но она всегда рядом.

Вдалбливал эту информацию в Гонсалеса до тех пор, пока она не начинала звучать у меня в голове, будто мантра. Но больше всего меня тревожило одно: сможет ли он впитать такой массив мелочей, чтобы не споткнуться в самый нужный момент?

Однако Гонсалес, как обычно, умудрился увести разговор совсем в сторону.

– А ты не собираешься научить меня… ну… этому твоему искусству поддевать людей?

– Поддевать? – даже моргнул.

– Ну… фирменный приём Шона. Это же обязательная фишка, если я собираюсь играть дикого пса?

Выдохнул так тяжело, что даже бумажные листы слегка дрогнули от моего раздражения.

Он ничего не понимал.

– Я тебе уже сто раз говорил: настоящий дикий пёс никого не дразнит.

– Но, Шон, ты же…

– Я – не дикий пёс.

Потом резко перебил, не давая ему увести разговор снова. И начал повторять то, что говорил ему десятки раз.

– Подлинный дикий пёс настолько высокомерен, что для него весь мир – декорация. Он уверен, что вершина – это он, и остальные только мельтешат внизу. Ему нет нужды дразнить кого-то, чтобы привлечь внимание.

Гонсалес кивнул, но по глазам было видно – он слушает ухом, а думает о своём.

– Задевать собеседника – это оружие слабых, тех, кто сам не уверен, кто боится, что мир забудет о нём. Тот, кто стоит на вершине, не тратит силы на такой мусор.

Вроде бы он понимал слова. Он не был глупым – просто чудиком, со своими причудами. Но стоило мне на пару минут отвлечь взгляд, как он уже бормотал себе под нос:

– И всё же… без умения поддевать… никуда…

Да это же просто предлог. Он хотел другой науки – искусства бить точно в больное место.

Ладно. В итоге сдался. Ведь толку тренировать его дальше, если он всё равно витает где-то в облаках?

– Хорошо. Слушай внимательно.

Гонсалес мгновенно распрямился, глаза засияли, как будто я обещал открыть ему секрет вселенной.

– Поддёвка работает только тогда, когда ты попадаешь ровно в комплекс человека. Промахнёшься – и выглядишь идиотом.

Наконец-то он слушал.

Потому продолжил, используя момент.

– У Джона Лау главный комплекс – он не настоящий магнат. Он всегда балансировал между мирами.

И это была правда. Семейство Лау в Малайзии считали уважаемым и состоятельным – богатые земли, недвижимость, доходы, которые текли ровными потоками. Именно благодаря этому Джон мог учиться в элитных школах, носить дорогие пиджаки, общаться в правильных кругах.

Но, черт побери…

Когда он попал в Харроу, а позже в Уортон, там его окружали люди, у которых богатство было не просто большим – оно звучало иначе. Оно пахло старым деревом давних капиталов, старинными коллекциями и многовековыми фамильными домами.

А Лау… рядом с ними он был как человек, который смотрит на фейерверк издалека: красиво, ярко, но не своё.

И этот контраст был для него постоянной занозой.

Под роскошными сводами восточных резиденций, где воздух пах дорогими благовониями и холодным металлом золочёных люстр, Сергей Платонов когда–то наблюдал, как среди арабских принцев и толстосумов мельтешил Жан Лау – уже тогда миллиардер, но в той среде выглядевший мелким, почти потерянным. На фоне людей, для которых состояние размером с небольшой национальный бюджет было обычной цифрой в отчёте, он казался мальчишкой, забредшим на чужой бал.

И именно там, в этом золотом тумане чужого величия, в нём впервые проросло что-то болезненное. Он стал злоупотреблять роскошью, выставлять себя напоказ, словно мазал лицо драгоценными красками, чтобы казаться выше, ярче, богаче. Потом и вовсе начал изображать представителя малайской знати. Этот снежный ком лжи покатился вниз, разрастаясь, и в конце концов привёл его к жизни, построенной целиком на обмане.

– У него слабое место – чувство неполноценности, – сказал Гонсалесу, чувствуя, как в комнате пахнет свежей бумагой, перегретым пластиком ноутбука и терпким кофе. – Дай ему увидеть мир, стоящий над миллиардерами, и его перекосит от зависти и страха.

Когда разговор принял направленность, интересную самому Гонсалесу, он наконец перестал ерзать и слушал внимательнее, чем обычно. Но стоило подумать, что дела пошли на лад, как возникла очередная проблема.

– Мы обязательно должны упоминать наследство? – протянул он, хмуря брови.

Он жаловался на ключевой элемент моей схемы.

Ловушка выглядела так: Гонсалес – третий сын семейства Андорра. На бумаге он давно вычеркнут из списка наследников, но вот теперь собирается вновь ворваться в эту семейную войну. Ушёл из хедж-фонда, основал компанию по разработке месторождений, замахнулся на громкий проект, чтобы семья и рынок вновь признали в нём игрока. А уж это, как мы рассчитывали, должно было заманить Жана Лау вложиться в предприятие.

– Если поползут слухи, что влезаю в наследственные разборки, всё станет слишком грязным, – ворчал он.

Теперь он требовал выбросить самое важное – участие в борьбе за наследие.

– Мне вообще неинтересно это наследство Андорра Групп. Я не в деньгах нуждаюсь. Мне свобода важнее.

Неожиданно, но в обычной ситуации бы и плечами не пожал – его отношения с семьёй не моя забота. Но тут – другой случай.

– Мы же не всерьёз идём за наследством. Это просто роль.

– Но из-за одних слухов потом разгребать придётся…

– Через пару месяцев всё уляжется. И к тому же без этого никто не поверит. Кто станет вкладываться просто потому, что человек – дикая собака? Вкладываются в того, кто может вырваться вперёд".

Уговаривал его долго, но Гонсалес стоял, как камень. Пока вдруг не произнёс:

– Меня больше волнует, как это скажется на семье. Начнутся разговоры – придётся тратить кучу сил на то, чтобы успокаивать разнервничавшихся братьев и сестёр…

А потом – тот самый жест. Пауза, медленная улыбка, многозначительная, будто пахнущая сладковатым манго и лёгкой наглостью.

– И вообще… награда как-то не тянет на компенсацию всего этого.

Он даже не пытался скрыть взгляда: Ты ведь понимаешь, чего я хочу?

Господи… опять эта тема с "соседством под одной крышей". Что он находил забавного в том, чтобы жить у меня?

Но понимать его мне было необязательно. Главное – добиться своего. А значит, сейчас нужен был не кнут, а пряник.

– Соседствовать не буду, но могу предложить тебе один день.

– День? – поднял он бровь.

– Право провести сутки у меня дома.

Сделаться его постоянным соседом – категорическое нет. Но один день… с этим ещё можно смириться.

А если станет совсем невмоготу – всегда можно просто оставить его дома одного, а самому тихо уехать в ближайший отель. Обещание формально выполнено.

Хотя, если честно, мысль о том, как Гонсалес будет бродить по моим комнатам, открывать шкафчики, разглядывать мелочи, трогать вещи, будто кот, пробравшийся в чужую квартиру, не вызывала у меня никакого восторга…

Когда подумал о том, что Гонсалес может рыться по моим полкам, нюхать мои книги, заглядывать в ящики стола, заранее почувствовал неприятный холодок под рёбрами. Но мысль была простой: запри перед уходом все комнаты – и порядок. Щёлкнут замки, в воздухе останется только лёгкий металлический привкус от холодной стали, и можно будет спокойно уехать.

Если такая мелочь поможет ускорить всё дело, то почему бы и нет.

– Ну как? – спросил его.

– Идёт, – кивнул он, лениво, но довольно, словно получил именно ту сладость, которую хотел.

Так морковка сработала: он перестал спорить, и вся машина подготовки наконец зажужжала, словно прогретый двигатель. Мы двинулись дальше.

И очень скоро пришло время начинать операцию всерьёз.

***

В здании Института политики "Дельфи" пахло дорогой мебелью, кондиционированным воздухом и свежей бумагой. В переговорной нас уже ждали четверо – все в строгих чёрных костюмах, одинаково бесстрастные, будто высушенные временем.

– Дэниел Макфи, Министерство юстиции. Это Джим Флинн, а этот господин…

– Джонатан Кларк, ФБР.

Двое представляли Минюст, остальные – агенты ФБР, которые должны были вести операцию. Но одно из лиц заставило меня моргнуть.

Имя всплыло само.

"Ванесса Кросс".

Точно. Кросс. Та самая, что когда-то ходила у меня по пятам, не давая вздохнуть.

Странноватое чувство подкатило, как будто кто-то провёл холодным пальцем по спине.

"Вот уж встреча…"

Хотя, чем больше думал, тем логичнее это выглядело. У любого крупного ведомства есть отдельная группа, занимающаяся финансовыми махинациями. Так что появление Ванессы – не случайность, а закономерность.

И всё же ощущение было странным: когда-то она шла по моим следам, а теперь сидит за одним столом со мной. Перевёрнутая версия прошлой жизни.

Пока обдумывал это, остальные уже переходили к делу.

– Вот ваша визитка.

Макфи передал Гонсалесу карточку – плотный картон, свежий типографский запах, строгий дизайн. На ней – название фирмы, которой Гонсалес должен был руководить, и его должность.

– Компания зарегистрирована на Кайманах. Официально вы её генеральный директор. С документами вы, надеюсь, уже ознакомились.

– Да, конечно, – ответил он, вертя карточку в пальцах, будто проверяя её на вес.

EGSH – наша подставная фирма. Пустая оболочка, созданная специально как приманка. На бумаге – разработка литиевого месторождения в мексиканской Сонора. Район этот всемирно известный: больше пяти миллионов тонн лития, богатая земля, сухой ветер, тянущийся с пустыни запах нагретых камней.

Наша цель была проста: заманить Жана Лау вложиться в эту фантомную компанию.

– В задаче два ключевых пункта, – сказал Макфи. – Первое: чтобы он перевёл деньги со своего офшорного счёта на ваш. Второе: чтобы он прямо озвучил намерение передать вам эти средства.

Доказывать финансовые преступления – дело неблагодарное. Тем более, если человек вроде Жана Лау нигде официально не светится, а все его деньги утоплены в офшорах. Поэтому копаться в прошлом смысла не было – слишком мутно. Проще поймать его на свежем.

– Пока можете вести себя свободно, – продолжил Макфи. – Сейчас этап, на котором мы лишь расставляем ловушку. Следить за каждым вашим шагом мы пока не будем. Наша работа начнётся в тот момент, когда вы впервые выйдете с целью на связь. До этого мы полностью полагаемся на вас".

Вот так, спокойно и деловито, они передали нам ответственность – и словно перекрыли воздух в комнате на мгновение. Всё стало серьёзным. Пахло не только бумагой и кондиционером, но и надвигающейся охотой.

С того момента, как мы запустили приманку, Гонсалес будто сорвался с цепи. Днём его график был забит до предела – он разъезжал по манхэттенским небоскрёбам, где пахло стеклом, кофе и отполированными столами переговорных. Там он изображал уверенного генерального директора EGSH, продавал мечты о литиевой жиле, уговаривал банкиров, выслушивал сухие голоса аналитиков, крепко жал руки и расписывал перспективы проекта так, будто перед ним действительно была гора золота, а не бумажный фантом.

А вот по ночам…

По ночам он словно натягивал на себя другую кожу.

– Притащите мне весь шампанский, что есть в этом отеле!

Голос у него в такие моменты звенел, как хрустальный бокал. А потом происходило безумие: в холле росла сверкающая, липкая от капель пирамидальная башня из бутылок – миллионы долларов пускались на то, чтобы обычные постояльцы, застывая на мраморном полу, получали в руки дорогие бокалы и не понимали, что за сумасшедший праздник свалился им с потолка.

В другой вечер он влетел в Cartier так, будто магазин был его личной кладовкой. Выгреб на стол всё: бриллианты, рубины, редкие зелёные изумруды. Потом, смеясь, объявил:

– Помните детскую игру… ну эту… в бинго?

И раздавал драгоценности как призы, будто это были деревянные фишки с цифрами.

Если кто-то из гостей или сотрудников спрашивал, откуда у него такая шальная смелость, Гонсалес только заламывал бровь и бросал:

– Не переживайте! Скоро Andorra Group будет моей. А это… ерунда!

Он верил в свой миф так искренне, что слухи расползались по Уолл-стрит быстрее, чем запах сладкого шампанского после вечеринки.

– Если он так уверен… может, проект действительно стоящий?

– Сонора рискованная, но если выстрелит – это же золото!

И действительно, область, куда он якобы заходил, считалась перспективной. Литий – кровь батарей для электрокаров, а рынок электромобилей рос, как грибы после дождя.

Но знающие люди только морщили лоб:

– В Соноре литий в глине… его добыча стоит как крыло самолёта.

– Технологии до конца не отлажены…

– Исследования могут сожрать сотни миллионов…

Риск был такой, что у любого осторожного инвестора по коже проходил холодок. Но уж если месторождение подтвердилось бы – прибыль сулила сказочную.

И всё же Гонсалес шёл вперёд, будто находился под действием какой–то сладкой эйфории. Одних такая бравада пугала – люди не хотели связываться с человеком, который бросает деньги в толпу. Других же, наоборот, подкупала.

– Если он так уверен… наверняка знает то, чего не знаем мы.

А фамилия Гонсалеса – это Andorra Group. Горнодобывающий гигант. Третий сын такого рода не будет рисковать впустую – так думали многие.

И к нашему удивлению, к нему начали тянуться люди: осторожные, вкрадчивые, с вопросами, которые звучали мягко, но в каждом слышался металлический интерес.

Однако Гонсалес ни от кого не взял ни цента.

Это и не входило в план. Нам не нужны были толпы. Нужен был один человек.

Мы тащили леску только ради одной рыбы.

И спустя несколько недель постоянной игры, вечеринок, встреч, бросков пыли в глаза – снасти натянулись.

– Жан Лау хочет встретиться.

И в комнате стало тихо, как перед грозой.