Еще три года спустя

— Тебе удобно?

В последний год Илья оперирует мало, но пациентам по-прежнему уделяет кучу времени, поэтому в первую очередь я всегда спрашиваю, есть ли у него возможность поболтать. Если он не в оперблоке, в стерильном халате, то ответит на звонок. Что-то важное я выдаю залпом.

Сейчас — просто хочется его услышать.

— Говори, Полин. Я только к себе зашел.

— Все нормально?

— Обычно. Домой приеду пораньше, я помню, что ты заказала шикарный ужин.

Улыбаюсь. Да, я так делаю пару раз в неделю. Мать четверых детей может позволить себе отлынивать от домашней работы, иначе с ума сойти можно.

— Купишь вино?

— Есть повод?

— Да нет, хотя…

— Говори. Мы же не беременны?

Прыскаю.

— Нет, мой хороший, я по-прежнему планирую выйти на работу этой осенью, иначе Софья Ашотовна объявит тебе бойкот, а я не могу так поступить со своим мужчиной.

— Бойкот — это мягко сказано. Она мне голову оторвет.

— Это правда. Но главное, я скучаю по нашим операциям.

Пару ударов сердца длится пауза, она возникает не потому, что нам обоим нечего сказать. Напротив, эмоций слишком много. Мы их проживаем.

— И я скучаю, девочка моя, — произносит Илья чуть мягче, чем обычно общается главврач одной из самых сложных больниц города.

По голосу распознаю, что улыбается.

Наш служебный роман был горяч. Он казался мне тайным, а в действительности о нем с первого дня трещала вся больница. Сейчас мы мирно живем в своем доме с кучей детей, но иногда оба скучаем по прошлому. Два навеки неприкаянных адреналинщика. Никто не ждет мужа с работы так, как я. Никто не слушает подробности операций настолько внимательно.

Илья добавляет:

— Обязательно куплю вина, повспоминаем, как я дышать при тебе боялся.

— Ты — дышать?! Это я едва выстояла!

Он глухо смеется, а я понимаю, что кокетничаю.

— Красное? — спрашивает весело.

Тут же включаюсь в игру:

— Да, красное, пожалуйста. Слушай, я что позвонила-то! Мия заезжала, у нее новости. Кажется, она отыскала, где у папы один из тайников.

— Опять?

— Нет, на этот раз наверняка. Ну-у, почти. Ты же знаешь Мию!

Отдать сестре должное, она сильно изменилась за последнее время: стала серьезнее, хитрее, перестала слепо доверять шарлатанам. Вышла замуж за приятеля Ильи, он на нее положительно влияет.

На самом деле у меня есть план в отношении мужа. Получится ли осуществить — понятия не имею, но мне кажется, стоит попробовать. По крайней мере, попытаться.

Вечером Илья возвращается чуть раньше, чем обещал. Мы кидаемся встречать! Женя с Ромой уже достаточно взрослые, почти подростки, но, когда приезжает папа, вновь словно становятся детьми: глаза горят радостью, эмоции переполняют. Парни высыпают на крыльцо, шестилетняя Юля поспевает за ними. Потом уже выходим и мы с Олечкой и Газзи.

Илья подхватывает Юлю на руки, как перышко. Она такая тоненькая и миниатюрная у нас получилась, что неизвестно в кого. Наверное, в его маму, других вариантов нет. Он здоровается с сыновьями, слушая их торопливые рассказы о событиях дня. Кивает, как-то комментирует. Потом смотрит на нас с Олей и хлопает в ладоши. Наша младшая изо всех сил тянется к папе и с удовольствием обхватывает его за шею. С девочками он другой, нежный, бережный.

Илья передает мне пакет с покупками, целует в щеку. Через три часа после ужина спрашивает:

— Ты правда этого хочешь?

— Да.

— Но ты ведь понимаешь, что вряд ли мы найдем этот тайник спустя столько лет. — Он слегка прищуривается. Очевидно, что в успех не верит, но старается быть мягким.

— Я хочу побыть с тобой, а это хороший повод. Ну и ради такого случая Мия поможет с детьми.

С полминуты мы смотрим друг другу в глаза, после чего муж сдается и кивает:

— Ладно, едем. Бери билеты.

— Ура! Мы летим в Питер искать клад! — радуюсь я.

Время до следующих выходных пролетает стремительно. Вообще, наша жизнь летит быстрее ветра — настолько она насыщенная и полная. Дом полон детей, постоянно приходят еще и соседские, Нина часто заезжает. Не обходится без проблем, конечно, но все их получается преодолеть. Например, в прошлом году приезжала биологическая мать Жени.

Я поначалу так сильно разнервничалась, что саму себя перестала узнавать. Казалось, что Женя потянется к своей маме — шикарной женщине, доктору наук, совершившей ряд важных открытий. А я? Кто я? Медсестра в очередном декрете? Я покормила ночью Олю и полчаса рыдала в кухне над фотографиями маленького Жени.

Я долго не могла полюбить его, принять полностью, перестать ревновать к нему Илью. Но потом, когда это случилось, когда этот ребенок стал моим, всякий раз колотило от одной мысли, что его заберут.

Возможно, в глобальном плане мать Жени сделала правильно, выбрав науку, но в отношении маленького мальчика ее решение было непростительным. Я присвоила ее ребенка себе, заботилась о нем как о своих детях. Я не могла бы делать это, не полюбив всем сердцем.

Я горько тихо всхлипывала, пока не проснулся Илья и не вправил мне мозги.

— В смысле — ты какая-то медсестра, Поля? — развел он руками. — Ты богиня оперблока, которая спасла жизни тысячам людей. Ты родила мне сына и двух дочек и теперь каждый день заботишься о нас.

— Врачи спасли этих людей, не я, — буркнула.

— Но ты там была и работала не покладая рук. Оценить твой вклад невозможно, как и сравнивать его с чем-то. Ты потрясающая женщина, изумительный человек, и ты самая лучшая мать нашим детям. Я бы никогда не завел семью с другой, если бы ты мне отказала. Ты даже не представляешь, сколько сделала для нас с Женей. Даже не представляешь.

— Прекрати так говорить.

Однако Илья не прекратил. Мой муж — невообразимо талантливый и ответственный человек. К нему на операции летали со всего мира, да и сам он не раз приезжал в столицу провести мастер-класс. Он спасал бы пациентов до сих пор, если бы имел возможность. Я ужасно им гордилась и не могла игнорировать тот факт, что он сидел рядом всю ночь и говорил, как я важна для него, а утром ушел на работу главврачом, потому что хирургом больше не мог.

Пальцы Ильи с каждым годом болят все сильнее. В периоды холодов и смены погоды, мне кажется, он неделями живет с болью, хоть и не признается. Но я чувствую. Я всего его чувствую.

Я поговорила с той женщиной, потом поговорила с Женей, и он отказался от встречи. Забрался ко мне на колени, как маленькая Оля делала, прижался.

Биомама оставила ему контакт и сказала, что он может связаться с ней в любой момент, после чего вернулась в Азию. Возможно, в будущем их встреча состоится, но я больше не жду ее с такой паникой.

Та ночь слез была моим откатом в прошлое, превращением из взрослой успешной женщины, матери, в ревнивую, неуверенную в себе девочку. Я не стыдилась ее, потому что невозможно расти, меняться совсем без откатов в прошлое. Никак без них. Невозможно перекроить себя и больше никогда не совершать ошибок. Просто с каждым годом откаты становятся реже, я научилась их преодолевать.

Моя жизнь была сложной, но я построила ее так, как хотела. Главврач БСМП считает, что его жена — невероятная женщина, и я решила, что больше не буду с ним спорить.

В Питер мы вылетаем ранним утром. Я прощаюсь с детьми, они как-то сразу сплотились друг вокруг дружки и обещают помогать и заботиться. Разумеется, мы оставляем их не вчетвером, а с бабушкой и няней, да и Мия обещала заглядывать. Отец Ильи умер четыре года назад, к сожалению, и эта потеря невосполнима.

Газировка тоже выходит с нами проститься, тычется холодным носом мне в ноги, я глажу ее.

— Приглядывай тут за всеми, хорошо? Ты за старшую, моя верная девочка.

Она смотрит в глаза по-прежнему умно и преданно,! клянусь, понимая каждое слово. Сердце заходится.

Газзи сильно сдала за последние годы, подслепла, начала прихрамывать. Думаю, в последнем виновата травма, когда мой водитель сбил ее на дороге. Мы регулярно возим ее к ветеринару и следим за здоровьем малышки. Невероятная собака, которая пережила со мной все самые важные, сложные и прекрасные события. Моя бесценная девочка и общая любимица.

Обнимаюсь со свекровью, даю последние указания няне, и мы с Ильей наконец садимся в такси.

Питер встречает свинцовым ливнем, но мы не расстраиваемся: это первая наша с Ильей поездка вдвоем после рождения Олечки. До появления младшей дочери я сопровождала мужа на всех конференциях, мы были поразительно мобильны со всеми нашими детьми! Но потом как-то враз стало сложно.

Едва выходим на улицу, к нам подходит курьер и вручает букет цветов. Обескураженно принимаю розы, Илья тем временем держит над головой большой черный зонт и пожимает плечами.

— Это мне? За что? — поражаюсь.

— В Питере тебе идут цветы.

— А в Красноярске?

— Дети. Не представляю тебя не обвешанной нашими детьми. Куда еще цветы-то?

Я улыбаюсь. Прижимаю к груди изумительный букет и улыбаюсь перспективе провести двое суток наедине с мужем. С моим жутко занятым управленцем, который всегда найдет время на то, чтобы поискать со мной клад.

Первым делом мы заходим в полюбившийся ресторанчик и завтракаем, затем я достаю карту, на которой натуральным образом нарисован крестик. Илья чуть кривит губы, видимо, усилием воли заставляя себя не комментировать находку сестры и ее очередную «блестящую» идею.

— Да круто будет, что ты, — закатываю глаза. — Адрес забьем в навигаторе, а карта с крестиком больше для антуража.

Он посмеивается. Иногда прибить его хочется за скептицизм. Илья открывает карту на телефоне, вглядывается в нее.

— Нам другой район нужен, — подсказываю я.

— Я ищу хозтовары. Хорошо бы лопату прикупить и пару перчаток. Полагаю, придется копать.

— Ха-ха. Обязательно сделаю фото, как главврач БСМП роет яму в пригороде Питера.

— Копать глубоко, кстати? Твоя сестра не сообщила?

— Метра четыре максимум.

— Надо было тогда пацанов прихватить, — флегматично отвечает Илья, и я догадываюсь, что он шутит. — Пусть бы рыли.

— Представляю себе эту картину!

— На даче их не заставишь, может, хоть бриллианты бы впечатлили.

— Думаешь, там бриллианты?

Продолжая шутить, начинаем собираться. Илья оставляет щедрые чаевые, и мы покидаем кафе. Ливень к тому времени превращается в моросящий дождик, и, почти не промокнув, мы добираемся до такси. Едем долго, не меньше двух часов, и, нет, выходим не в поле и не на окраине. Вполне приличный спальный райончик, только вот очень-очень старинный.

Мы неуверенно заходим в подъезд, постоянно сверяясь с адресом и фотографиями. Проносимся вперед, так как уж очень здесь грязно. Поднимаемся в квартиру на третьем этаже и замираем.

— Вау! — тяну я, не ожидавшая, что в столь ветхом доме может прятаться такая жемчужина.

— Неплохо, да, — поддерживает Илья, озираясь по сторонам.

Высоченные потолки с лепниной, огромные комнаты, потрясающие окна. Мы проходим в квартиру, которую, как недавно выяснила Мия, перебирая вещи отца, папа снимал в течение пятнадцати лет. За пять лет до смерти и спустя десять после. Оказывается, он заранее оплатил счета, жилье и не трогали. Лишь изредка хозяйка проверяла, что все в порядке. Срок аренды закончился, и теперь эту квартиру сдают посуточно.

— Очень здесь красиво, — продолжаю восхищаться я. — Но, судя по всему, недавно сделан свежий ремонт.

— Неужели на деньги твоего отца? Тайник все же был и его нашли?

— Не знаю, — пожимаю плечами, открывая дверь в ванную.

Новая сантехника, плитка, вместо ванны — душевая кабина.

Спальня тоже сделана изумительно.

— И матрас новый! — со вздохом отмечаю я, задрав простыню.

— Мия не уточняла у хозяев, находили ли они какие-то… хм, личные вещи Барсукова?

— Сказали, что не нашли ничего. Но вот непонятно, для чего он снимал эту квартиру? Оплатил заранее столько лет. Мистика.

— Может, у него здесь была женщина?

Дыхание перехватывает.

— Втайне от Насти? — моментально грустнею я. — Все может быть.

Настроение портится. Мой отец был плохим, злым человеком, особенно под конец жизни, но в глубине души все же хотелось думать, что он искренне любил своих дочерей и Настю. Просто нервы, обстоятельства, медные трубы — все это испортило его и в итоге свело еще молодого мужчину в могилу.

Илья обнимает со спины и говорит чуть тише:

— Давай будем считать, что здесь действительно был тайник и его разорили хозяева или следующие жильцы. Здесь и правда красиво и атмосферно. Если это подарок от Барсукова, нам стоит кайфануть как следует.

Я сжимаю его ладони.

— Давай. — Помолчав, добавляю: — Спасибо.

Муж никогда не говорит плохо о моем отце, если мы обсуждаем какие-то моменты из детства или юности. Смотрит фотографии, искренне поддерживает. Это характер. Стальной характер — простить мертвому человеку свою инвалидность. Илья простил.

Мы так устали за последние сутки, вернее, месяцы труда, что никуда не едем. Заказываем ужин прямо сюда, выпиваем бутылку шампанского, слушаем музыку. Я танцую под громкую песню наших любимых исполнителей, Илья наблюдает. В какой-то момент, словно не выдержав, поднимается и подходит ко мне. Притягивает к себе, двигается в такт мелодии, ведя в танце. Я откидываюсь назад, он грациозно ловит, склоняется и целует ключицы, как прекрасный принц на рекламном плакате. Эмоции захлестывают, сносят, взрывают внутри счастье.

Нежно обнимаю Илью, ликуя. Ликуя, что он мой. Только мой мужчина. Наши губы встречаются, а потом мы занимаемся любовью.

Илья

Операция в самом разгаре, Полина крутится рядом, что-то рассказывает, тараторит, не давая слово вставить. Я не очень внимательно слушаю ее историю, на столе сложный пациент, но улыбаюсь. Давно мы с женой не работали вместе, оказывается, я страшно по этим часам соскучился. По тому волнению и предвкушению ее восхищения, которое служит извечным допингом.

Вдруг что-то меняется. Тревога зависает в воздухе, интуиция вопит быть внимательным. Я кручу головой, пытаясь понять причину.

Через секунду раздается гром. Да такой сильный, что невольно поворачиваюсь к окну. И понимаю, что окна нет. Операционная зашита кирпичом наглухо, хотя раньше так не было. Я знаю эту больницу наизусть, могу передвигаться по коридорам с закрытыми глазами, поэтому от увиденного пульс ускоряется. Мы больше не дома.

Следом осознаю, что шум не из-за грома, это взрывы. Волосы дыбом, мыслей — рой. У меня пациент тяжелый, нельзя прерываться. Крышу над нами сносит, а небо красное, раскаленное, оно горит, и мы на очереди. Стены вспыхивают, я ищу Полину, но ее нет. Командую, что нужно спасать больного, именно в этот момент руки оказываются в гипсе, и я ничего не могу сделать. Вообще ничего.

— Как же ты собрался оперировать в таком виде? — слышу собственный голос.

Открываю глаза и пялюсь в темноту. Пульс шумит, детали сна стираются из памяти, хотя еще мгновение назад знал их досконально. Слишком жарко, и я откидываю одеяло. Потираю пальцы, которые болят так, словно я два часа бил по каменной груше. Причем не в местах перелома, а уже полностью сами кисти, током отдается! в предплечья. Разминаю, усиливая воздействие по нарастающей, пока не чувствую побежавшие мурашки, после чего тянусь и нащупываю Полину рядом. Пульс все еще не в норме, проверяю, как она дышит — спокойно, мерно. Спит с легкой улыбкой на губах. Слава богу, в порядке. Облегчение такое сильное, что на миг притупляет ноющую боль.

Стараюсь расслабиться. Все хорошо. У меня уже все хорошо.

Даю себе минуту, чтобы восстановить дыхание. В последние годы кошмары — редкие гости, но иногда, в такие ночи, как сегодня, после недельной адовой загрузки на работе и бокала алкоголя, они все же случаются. Снится разное, в основном то, о чем запрещено думать днем.

Поворачиваю голову и вновь прислушиваюсь к дыханию Полины. Подсвечиваю фонариком ее лицо, любуюсь. Невесомо целую жену в лоб, поднимаюсь и, плотно закрыв за собой дверь, иду в кухню. Проверяю телефон — ни пропущенных, ни сообщений. Значит, дети, мама, Газировка тоже в норме. Плохие новости разносятся быстро, а у нас семья большая. Раз не пишут, значит, спят. У них мир, война только во мне, этого вполне достаточно.

Наливаю воды, сажусь на диван и еще раз оглядываю просторную комнату. Если бы думал, что меня вот-вот посадят, где бы я спрятал накопленное богатство? Где-то в ванной комнате, наверное, но там сейчас все зашито новой плиткой — не вскрыть.

Машинально тру гудящие пальцы. Этой зимой они болели неделями. Иногда кажется, что Полина догадывается и прячет глаза. Она по-прежнему винит себя, что раздражает, ибо в моем лексиконе слова закончились убеждать ее, что это судьба. Поля ни в чем не виновата. Но она такой человек — сомневающийся. Некоторые детские травмы не проходят, но, возможно, однажды у меня получится донести до жены, насколько она совершенна в моих глазах.

— Ты чего не спишь? — Полина появляется на пороге, трет глаза, зевает. — Я думала, это призрак моего папаши шарахается по углам. Встала спросить, где деньги, мать его.

Хмыкаю и не удерживаюсь от улыбки.

— Два часа ночи, Полинка. Беги в кровать.

— А ты?

— Скоро присоединюсь, не сомневайся.

Она не слушается, как всегда, делает что хочет. Подбегает, забирается на колени и, обняв меня за шею, замирает. Смущение слегка холодит кожу: не хотел никого будить. Но что уж теперь? Прижимаю к себе жену, целую в висок и с удовольствием закрываю глаза на минуту — так сильно она мне нравится. Оказывается, я по ней соскучился. В быту и детях мы немного потерялись, что, в общем-то, неплохо, но иногда стоит напомнить себе, кто самый важный человек.

— О чем думаешь? — спрашивает Поля, ерзая и не позволяя мне задремать.

— О тебе. Твоей красоте, фигуре.

Она закатывает глаза и возмущенно легонько толкается.

— Так хотела бы однажды узнать, что творится в твоей голове. Если бы кто-то предложил выбрать суперспособность, я бы предпочла именно чтение мыслей, но обязательно твоих. Чужие мне без надобности.

Улыбаюсь и качаю головой:

— Ты поразительная, знаешь об этом? Абсолютное безумие.

— Мне становится грустно, когда ты вот так, ничего не объясняя, уходишь ночью посидеть в одиночестве. Илья, серьезно, я переживаю же! Вдруг у нас все не так идеально, как кажется?

— Ты даже не представляешь, как я счастлив, — продолжаю говорить тихо, чтобы Поля придвинулась ближе. Ночь, как обычно бывает, время внезапных признаний и откровений. Усилием воли запрещаю себе тереть ноющие суставы. — Каждый день в последние четыре года, что мы вместе, я наслаждаюсь кислородом, и поверь, в это все прекрасное совсем не хочется тащить свое прошлое. Иногда оно врывается без разрешения во сне. Мне просто нужна пара минут, чтобы убедить себя: с вами все в порядке, явь — это именно то, что у нас с тобой есть, а не тот ужас, который иногда здесь рождается, — касаюсь головы.

Поля тут же целует меня в висок, щеку, в губы.

— Трудная была неделька в больнице?

— Фиговая.

— Ты мой супергерой, — шепчет она. — Настоящий бесстрашный воин. Этот день пройдет, будет следующий. Я это знаю, ты это знаешь.

Киваю, осознанно не произнося ничего пафосного. Ее слова о супергерое зависают в воздухе, не хочется их спугнуть.

Некоторое время мы молчим. Своей энергетикой, теплотой Полина превратила наш дом в пригороде в самое уютное место на свете. Поля раскрасила нашу с Женей жизнь яркостью, привнесла в нее Ромку, Юлю и Олю.

Правильно ли я сделал, уехав тогда на пять лет? Сложно сказать. Знаю точно, что, когда моя жена спит, она улыбается. Несмотря на сложности, проблемы, на нервную работу. Она расслабляется и отдыхает. А я?

Те годы без нее были мрачными и горькими. Я много злился и сам себе не нравился с утра до ночи, поэтому в итоге могу подвести черту и заверить: хорошо, что Полина не приехала ко мне тогда. Слава богу, что не видела меня таким, и слава богу, что у нее нет воспоминания обо мне отчаявшемся, потерявшем все. То был словно не я. Другой, никому не приятный человек.

Все ли беды муж и жена должны пройти бок о бок? Раньше я был уверен, что да, но теперь я думаю, что каждый случай стоит рассматривать индивидуально. Оглядываясь назад, я понимаю, что вытащить меня из той ямы не мог никто, кроме меня самого, и как же хорошо, что Поля в эти годы была занята собой, а не моими проблемами. Благодаря этому у нее запросто получается улыбаться.

Едва осознав, что готов созидать, я первым делом развернул свою жизнь на сто восемьдесят и кинулся к жене. Многие утверждали, что слишком поздно, что обиды такого рода не прощаются, что ребенка моего она никогда не примет и точно не полюбит. Что у нас ничего не получится. Но правда в том, что я поехал бы к Поле в любом возрасте и при любых обстоятельствах, чтобы предложить свою любовь, заботу. Полина тоже человек взрослый, ее выбор был — дождаться и снова довериться. Ее выбор буквально убил меня, до сих пор не получилось отдышаться.

У каждой семьи своя история, у нас именно такая, и мы ее вытянули.

— Жаль, что здесь сделали ремонт, — произношу медленно. — Была бы квартира старой, можно было бы все перевернуть, а сейчас я даже не знаю, получится ли вскрыть паркет — палевно. Попробую завтра с утра аккуратно… постучать.

Поля прыскает и обнимает крепче.

— Так бриллиантов хочется, — наигранно вздыхает.

— Давай купим завтра? Давно не дарил тебе драгоценности.

— Да, на рождение Оли в последний раз.

— Ну.

— Нет, спасибо. Я хочу именно те, из тайника.

— Что ж. Поищу по возможности.

Руки ужасно ноют, не сорваться и не начать тереть их — подвиг. Полина вдруг, словно машинально, принимается проминать мои пальцы. От удовольствия и облегчения едва глаза не закатываются, но стараюсь не показывать, насколько это сейчас желанно, чтобы не волновать ее.

Сам пристально слежу за действиями жены: все-таки умеет читать мысли?

— У меня есть к тебе просьба, — говорит она. — Сходишь завтра со мной в одно место?

— Конечно.

— Клянешься?

— Да.

— Моим здоровьем?

— Вот теперь ты меня пугаешь.

— Ну серьезно! Поклянись.

— Поля, я прилетел сюда, чтобы побыть с тобой, на выходные других планов нет, и, разумеется, я пойду куда скажешь. — Прищуриваюсь: — Это какой-то балет или выставка живописи?

Она смеется:

— Почти. Это клиника. В Питер прилетел немецкий хирург…

Вздыхаю и отворачиваюсь. Освобождаю руки.

— Илья, ты поклялся.

— Это бессмысленно, Полин, — отвечаю натянуто. — Мы ведь обсуждали тысячу раз, у каких только светил я не был.

Она собирается возразить, но я перебиваю:

— Я бы сам такого пациента не взял. Ты другим хирургам не веришь, поверь мне, если мой авторитет что-то для тебя значит. Все, срок службы рук вышел, дальше гарантия не распространяется.

— Но мы можем попытаться! Тебе больно, я же вижу, любимый. Тебе больно все время. А что будет через пять, десять лет?

— Это дорого. Слишком дорого для бесполезного действия.

— Можно взять кредит.

— Лучше возьмем в ипотеку еще одну квартиру для детей.

Полина закатывает глаза и вцепляется в меня.

— Просто консультация. Пожалуйста. Просто полчаса твоего времени, которое полностью принадлежит мне. — Она смотрит тем самым взглядом, которому сложно отказывать. Хмурится и продолжает нагнетать: — А вечером мы пойдем на балет, понял?

Полина

Ладонь Ильи по-прежнему крепкая, точно такая, какой была семнадцать лет назад, когда мы познакомились. Я хватаю его пальцы, он мягко их сжимает, пока мы идем от такси в сторону клиники.

В дороге больше молчали: он поддался на уговоры, но бунтует всем своим существом. Возмущается.

Все утро мы безрезультатно искали сокровища. Я с важным видом перекладывала книжки на полке, как бы ожидая, что ненароком сдвину рычаг и открою потайную дверь. Увы, ничего подобного не случилось, только повеселила Илью, настроение которого до выхода на улицу было замечательным.

— Да все нормально, не дуйся, — говорит он мне, играя с пальцами.

С облегчением выдыхаю:

— Точно?

— Абсолютно. Как ты в принципе решилась на эту авантюру?

— Вообще-то, я его давно мониторила, этого хирурга, знаю, что он берется за безнадежные на первый взгляд случаи. Как только увидела новость, что он приедет в Питер и даст консультации, выбила нам время. Это было непросто, поверь. Еще сложнее было придумать предлог привезти тебя сюда.

— Эту квартиру твой отец хотя бы снимал или нет?

— Снимал! Мия вовремя подкинула предлог, все сложилось идеально. Я решила, это знак.

Пациент из Ильи отвратительный, все же характер дает о себе знать. Да и слишком привык он быть самым главным по больнице, чтобы внимательно слушать чьи-то наставления. Я опасаюсь, что на консультации он пробудет меньше минуты, причем за это время сам все расскажет, поставит диагноз и попрощается.

Но нет.

Время тянется, Илья до сих пор в кабинете. Пятнадцать минут, двадцать, тридцать пять… Борюсь с собой, чтобы не начать грызть ногти. Мне так сложно ждать, что дышать забываю. То и дело приходится громко вздыхать, сердце колотится. А вдруг дела еще хуже, чем мы думали?

Вдруг впереди Илью ждут лишь постоянная боль и инвалидность?

Я, конечно, справлюсь, поддержу его в любом случае. Но… это горько. Как это горько.

Быстро вытираю глаза, запрещая себе думать о плохом. Илья не подает виду, но я знаю, чувствую, что за сны он видит ночами. Почему ходит проверять, на месте ли дети. Украдкой целует меня. Так сильно хочется ему помочь! Стереть из памяти те пять лет одиночества или хотя бы облегчить мучения.

На его ноутбуке как-то раз я нашла в корзине папку. Случайно удалила нужный файл и полезла восстанавливать, а там она. Илья забыл очистить корзину.

В папке были ролики: Илья сам себя записывал, когда учился шить заново, чтобы отслеживать прогресс.

Меня хватило на просмотр двух. Дрожащие пальцы, которые прежде двигались с виртуозной скоростью.

Фоном — убогая съемная квартирка, и сам он, худой,! бледный, злящийся. В какой-то момент, когда у него ничего не вышло, Илья психанул, перевернул стол, пнул его.

Ролик закончился. На следующем он снова навел порядок и, улыбнувшись, принялся тренироваться. С самого начала.

Я так сильно расплакалась, погрузившись в его безнадегу и одиночество, что поняла, зачем он удалил папку. Хватит хранить это время в памяти. Хватит тонуть в том, из чего выбрался. Удалила снова и очистила корзину.

Смотрю на часы — час прошел. Да господи! Не могу я столько ждать! Богиня я или нет? Поднимаюсь, подхожу к нужному кабинету, стучусь и заглядываю. Мужчины сидят напротив друг друга, беседуют. Рядом переводчик. Илья хорошо говорит на немецком, но, когда дело касается медицинского сленга, ему нужна помощь.

— Извините, можно? Я просто заждалась, — неловко улыбаюсь. — Здравствуйте.

— Это моя жена Полина, — представляет меня Илья.

Доктор улыбается, кивает. Едва подхожу ближе, пожимает мне руку и рассказывает, что наслышан об Илье, благодарит, что написала и попросила о консультации. Для него большая честь и все такое. После чего Илья приносит стул, я присаживаюсь рядом с мужем, мы слушаем дальше вдвоем.

А когда выходим из кабинета, Илья заключает:

— Пятьдесят на пятьдесят. После операции может стать хуже, поэтому я не буду ее делать.

— Но ведь он сказал, что можно улучшить ситуацию!

— Или ухудшить. — Илья перебирает пальцами. — И что тогда?

— Давай хотя бы подумаем.

И мы думаем! Весь день, гуляя по городу, развлекаясь и действительно хорошо проводя время. Я абсолютно точно знаю, что буду вспоминать эти выходные еще долго и с большой любовью, хотя и кажется, что все наши разговоры сводятся к выражению «как об стену горох». Илья вроде бы и под впечатлением от разговора с коллегой, но рисковать понапрасну не собирается. Кроме того, операция очень дорогая, просто взять из ниоткуда такую сумму сложно, а побираться и просить муж точно не будет.

И тем не менее я рада, что мы прилетели и попробовали. Как бы там ни было, время поджимает, завтра самолет домой, и это прекрасно. Мы оба успели соскучиться по детям, но и вдвоем побыть — бесценно.

После балета ужинаем в красивом месте, затем едем в нашу странную съемную квартиру и занимаемся любовью. Илья любит горячо, нежно, с огнем, а я то и дело замираю в его руках, чтобы прожить глубже, прочувствовать ярче и раствориться в своей к нему любви. В квартире только мы, это наш небольшой отпуск, целых две ночи в объятиях друг друга.

— Давай подождем знак, — наконец предлагаю я, перед тем как мы засыпаем. — Если увидим, то сделаем эту операцию. Последнюю. Если нет, будем жить дальше, не беспокоясь.

— Предлагаешь подкинуть монетку?

— Что-нибудь в этом роде. Ты ведь ничего не имеешь против знаков и суеверий?

— Почему бы не доверить им свою жизнь? — пожимает Илья плечами.

Но знаков никаких нет. Весь следующий день мы гуляем, развлекаемся, и ничего особенного не происходит. Ничего такого, чтобы можно было сказать: «Вот оно! Чего мы ждем? Что еще должно случиться, чтобы ты решился?»

К вечеру возвращаемся в квартиру и собираем вещи: рейс ночной, скоро выдвигаться. Илья ходит по комнатам, оглядывает углы, я, в общем-то, делаю то же самое. Мы с ним оба — материалисты до кончиков волос, но иногда даже таким, как мы, хочется поверить и увидеть чудо. Да и это было бы честно — отец угробил руки моего мужа, пусть даст денег на восстановление, хотя бы шанс прожить следующие тридцать лет без боли.

И в тот момент, когда я, отчаявшись, плюхаюсь в кресло, звонит Мия.

— Полина, вы уже уехали? — тараторит она, задыхаясь.

— Собираемся в аэропорт, а что? Дети в порядке?

— Дети? А, в полном. Какие, блин, дети! Я снова посмотрела те бумаги. Поля, кажется, я сказала вам не тот номер квартиры. Вы в шестьдесят первой, а папа, судя по всему, снимал шестьдесят девятую. Там цифра непонятно написана, то ли девятка, то ли единица. Сходите гляньте, что там.

— Нам уже такси вызывать, Мия, надо было раньше!

— Ну хотя бы одним глазком! Я позвонила хозяевам, ту квартиру так и не сдали никому. Немного я вас дезориентировала.

Округляю глаза, продолжая слушать сестренку. Наконец мы прощаемся, и я соскакиваю на ноги.

— Что случилось? — спрашивает зашедший в комнату Илья.

— Мия перепутала номера квартир: папа снимал не шестьдесят первую, а шестьдесят девятую. Это чуть выше. Там какой-то запах неприятный, который не выветривается, и хозяева так и не сделали ремонт.

— Эм. Предлагаешь сунуться туда?

— Хозяева сказали, в квартире сейчас никто не живет.

Илья смотрит на часы.

— Минут тридцать у нас есть.

— Давай! — сжимаю ладони.

Мы, как два преступника, крадемся на два этажа выше, звоним в дверь — никто не открывает.

— Может, вскроем замок? — предлагаю я. — Это легко сделать, он совсем хлипкий.

Илья закатывает глаза. Для правильного парня такое слишком, но я правильной никогда не была и даже спустя столько лет счастливого замужества не поменялась.

— По-быстрому. Ничего лишнего брать не будем. Умоляю! А вдруг это знак?

— Господи! Для тебя есть что-то святое? — ворчит Илья, но возится с замком пару минут, после чего мы заходим.

И тут же зажимаем носы. Действительно, запах странный, не то канализация, не то кто-то умер. Ремонт не делали, судя по всему, никогда. Квартира, как сказала сестра, продается, но не нашлось смельчаков, готовых выкупить это сокровище.

Торопливо осматриваем комнату, кухню, шарим по шкафам. Я снова проверяю матрас, не зашито ли там что-нибудь… Но нет, ничего. Кажется, мы пришли зря, безумные авантюристы. Адреналин шпарит, я сама с собой хихикаю.

— Илья, поехали домой уже? Без толку, — сообщаю радостно.

Он шумит в ванной и не отвечает. Я морщусь, зажимаю нос и бреду к двери.

— Ну что ты тут?

— Ты погляди, — кивает муж на стену.

Сердце обрывается, не верю собственным глазам! В ванной, за зеркалом, как в шпионском фильме, Илья оторвал отошедшую плитку и нашел встроенный шкафчик. В котором расположен небольшой сейф.

— О господи! Неужели этот папин?! — кричу я на эмоциях. — Это знак, Илья. Это точно знак! Давай записываться на операцию! А какой пароль?

— Понятия не имею. По идее, сейф принадлежит хозяевам, так что мы не можем забрать его с собой. По крайней мере, будет палево, сейчас уже не докажешь, чей он.

— Предлагаешь позвонить и спросить разрешения?

— По-хорошему, нужно вызывать хозяев. Давай-ка попробуем для начала сами подобрать пароль.

— Вбивай дату рождения Мии или Насти. — Называю цифры.

Илья пробует — ничего. А потом набирает мою, на что я фыркаю.

— Сомневаюсь, что папа выбрал бы такой простой пароль…

Муж быстро нажимает кнопки, замок щелкает, и, к нашему удивлению, дверка открывается. Я теряю дар речи.

Думала, отец терпеть меня не мог, особенно в последние годы.

Мы пораженно переглядываемся. Илья широко улыбается, поймав азарт, я хватаю его за плечо и шепчу:

— Мы не зря ехали. Неужели?! Это точно знак, что ты должен вылечить руки.

— Да господи, Поля! Кто о чем, — закатывает он глаза.

Достает сверток, а я, от радости прыгая на месте, обнимаю мужа за шею.

О тебе я. О тебе одном. Всегда и всю жизнь, мой настоящий и единственный, о тебе.

Мы открываем пакет и смотрим на драгоценности.