Полина

Двумя часами ранее

Музыка грохочет на всю катушку — модная, ритмичная, классная! Басы рвут динамики, танцовщицы собственным примером показывают, как надо двигаться. А у меня, как назло, голова раскалывается. Домой ехать не хочется. Я должна веселиться! Прямо сейчас! Уже на все готова, лишь бы тянущая и тупая боль в черепной коробке прошла и боевое настроение вернулось. Усиленно массирую виски, дабы помочь себе хоть немного.

С начала учебного семестра мы ходим веселиться только в «Затмение» три раза в неделю. Я давно освоилась в этом клубе, да и в других похожих. Здесь хорошо, зря я боялась.

Неожиданные знакомства, новые темы для разговоров, непрерывное общение. Все вместе — именно то, что мне сейчас нужно. Я постоянно что-то делаю, куда-то хожу, чем-то занимаюсь. Дома находиться невыносимо, атмосфера гнетущая. В очередной раз мы с отцом разругались в пух и прах — он так и не разрешил мне оставить Газировку. А ведь она оказалась трехмесячным щенком, помесью овчарки и дворняжки, она вырастет большой и умной девочкой. Перелом задней лапки быстро зажил. Мы с Дашей и ветеринаром пролечили ее от паразитов, сделали всевозможные прививки. Газировка совершенно безопасна! А еще она самый ласковый и благодарный щенок из всех, что я видела! Но папа остался непреклонен: никаких собак в его доме.

Позавчера я взорвалась и высказала ему все, что накопилось. Тогда он замахнулся и замер. Почти ударил меня. После этого Настя бросилась к себе в комнату собирать вещи, заявила, что он перешагнул черту. Отец рявкнул, что это я виновата со своей вонючей псиной. От меня постоянно одни проблемы! И еще он надеется, что я теперь довольна. Кинулся возвращать Настю.

Не думать, не крутить в голове. Просто танцевать. Мы и раньше ссорились, но никогда так крупно. При воспоминаниях о жестоких словах отца слезы вновь наворачиваются на глаза. Настя осталась. Я и представить не могла, что будет так жутко от перспективы, что она уйдет. Буквально умоляла ее не бросать нас. Где-то на втором этаже рыдала Нина, подливая масла в огонь и доводя Мию до отчаяния.

В какой момент все стало настолько плохо? Мы ведь были почти нормальной и обыкновенной семьей.

Ближайшие аптеки давно закрыты, а в круглосуточную я бежать поленилась. Далеко. Тогда Влада сжалилась и дала мне таблетку, заверила, что должно полегчать.

— Полин, пей, не бойся, мне после них всегда хорошо.

— Это ибупрофен? — прокричала я на ухо подруге.

— Лучше! — подмигнула она. — Представь, что ибупрофен — это мягкая лапка пушистого крольчонка. А это средство… как тысяча теплых и живых крольчат, которых можно тискать и целовать!

Да и к черту. Мне было так херово, что я проглотила таблетку, запила колой и постаралась расслабиться.

С тех пор прошло десять минут. Ну давай же, действуй! Сама продолжаю тереть виски и разминать шею.

Папа велел валить на все четыре стороны, а еще добавил, что я неблагодарная дрянь. И пусть меня кормит и содержит мой врач, которого я с какого-то хрена боготворю. Пусть платит за мою учебу, башляет за мои развлечения. И тогда он, отец, непременно посмотрит, как я буду защищать Ветрова.

Картинка перед глазами то расплывается, то становится удивительно четкой. До рези в глазах, до слез. Потом ее снова туманом заволакивает. Это странно, но прикольно.

Я сбежала из дома и поехала на дачу к родителям Ильи. Его мама — милейшая женщина! Она разрешает мне приезжать, когда вздумается. Даже показала секретное место, где на участке спрятан запасной ключ от дома. Я выпила горячего какао и забралась под одеяло в комнате, где обычно ночую. Проснулась посреди ночи от громких стонов. А потом поняла — чьих.

Не думать! Я не стану ни о чем больше думать!

Кричать буду, прыгать на месте буду! И веселиться!

— Ну как ты? — вопит на ухо Влада. — Здорово же?

— Что ты мне такое дала? — отвечаю так же громко. — У меня необычные ощущения!

Владка показывает два больших пальца и тоже танцует. Две песни подряд мы просто скачем, как заведенные механические игрушки.

А потом я закрываю глаза и наслаждаюсь тем, как мир кружится вокруг. Чувствую себя в центре внимания, я будто самая красивая! Королева этой вечеринки, не иначе! Ну и пусть Илья меня не любит. Пусть ебёт другую. Ну и пусть семья меня презирает! Взрыв эйфории такой силы, что я не верю своему счастью. Снова закрываю глаза, а потом ощущаю на талии чьи-то огромные руки.

Мне хорошо, впервые за последнее время мне по-настоящему хорошо!

Кто-то гладит мой живот, грудь, бедра, притягивает к себе, отчего я прихожу в дичайший восторг. А еще ехать не хотела. Вчера, уже вечером, вернулась домой за платьем и туфлями — отец пришел мириться. Дал денег на новую сумку, попросил прощения за резкость, но слово за слово, и мы снова поругались.

Он запретил мне выходить из дома. Так я на цыпочках проскользнула к террасе, пока он говорил по телефону. Вылезла через окно. Не могла находиться дома, не могла — и все! Не после всего, что случилось.

Сердце вновь колотится на разрыв, а значит… неужели рядом со мной Ветров? Я всегда так на него реагирую. На него одного. Илья четко дал понять, что между нами может быть только дружба, а сейчас появился. Как из воздуха! Он трахается с другой так громко и сильно — я помню весь ужас той бесконечной ночи. Каждую ее адовую минуту. Когда мне было настолько херово, что я выла в подушку и закрывала ладонями уши. Уйти не могла — парализовало будто. Почему-то казалось, что самое ужасное — это если они меня обнаружат. Половица скрипнет, кашляну, и все — катастрофа! Хотелось исчезнуть, испариться. Не существовать. При этом я частично ощущала себя участником процесса, третьей, и даже чувствовала отголоски возбуждения, отчего становилось еще гаже на душе. Возбуждение грызлось с убийственной ревностью и проигрывало.

— Ты пришел ко мне? Ты хочешь быть со мной? — спрашиваю.

— Конечно, я буду с тобой, куколка, — отвечает мне на ухо будто чужим голосом. Хриплым каким-то.

Я думала, что ненавижу его. Но, услышав заветные слова, понимаю, что простила. Мгновенно.

Ветров уводит меня с танцпола, тащит куда-то по темноте, но я ему доверяю, как обычно. Ноги едва касаются земли — эйфория несет на крыльях! Вдруг он прижимает меня к стене и начинает целовать. Жарко, влажно. Но не в губы, а сразу в шею, плечи. Губы мои не хочет. Лапает меня везде, и я закидываю на него ногу, совершаю нетерпеливые похотливые движения бедрами.

Он что-то шепчет, и я смеюсь. Осыпает меня комплиментами. Мы вульгарно танцуем, прижимаемся друг к другу. Никого больше не замечаю, только он и я. Наконец-то!

Он задирает мое платье, я легонько царапаю его лопатки, шею… еще раз шею. Еще раз… И испуганно замираю. О боже! Меня словно окатывает ледяной водой, клянусь, кидает в пот, да так, что начинаю мерзнуть от холода. Кожа влажная, липкая. Я нетерпеливо шарю пальцами по его коже, плечам. Ужас пронзает стрелой.

Цепочки-то нет!

Ни цепочки, ни крестика. И руки не его, чужие они! Совершенно чужие руки уже пытаются ухватить мое белье, стащить его вместе с колготками вниз. У меня не получается разлепить веки, тело не слушается. Я отчаянно тру глаза, пока их наконец не начинает щипать от туши. А когда неимоверным усилием воли все же фокусирую взгляд на своем партнере, окончательно убеждаюсь, что передо мной не Илья, а совсем другой человек. Бритый наголо мужчина, которого я вижу впервые в жизни.

Мы находимся в туалетной кабинке. Здесь воняет. И он тоже воняет.

Тошнота подкатывает к горлу, я хочу кричать, но страх сковывает, и у меня не получается. А незнакомец все лезет и лезет. Я его грубо отталкиваю и наконец начинаю звать на помощь.

— Да заткнись ты, че орешь?! Обалдела, сука?!

Он толкает меня к стене, зажимает рот и больно хватает за горло. Надавливает так, что я начинаю хрипеть.

— Не двигайся, хуже будет. Че, приход закончился? Еще дать? У меня есть. — Он наклоняется и шепчет на ухо: — У меня есть кое-что вкусненькое, будешь хорошей девочкой — отсыплю.

И снова животный ужас, он парализует на целое мгновение, а потом я отрицательно качаю головой. Кроме нас, здесь больше никого нет — мне никто не поможет. Но живой я не дамся! Собираю всю волю в кулак, рывком освобождаю руки и вцепляюсь ему в лицо. Царапаю, не испытывая жалости. Мужчина то ли пьяный, то ли под наркотой, и это меня спасает. От неожиданности и боли он дезориентирован, сильно матерится, отшатывается, а я кидаюсь к двери. Пытаюсь открыть хлипкий замочек, но пальцы не слушаются. Зубы стучат, все тело колотит. Он хватает меня за бедра и тянет к себе, и я начинаю тарабанить по двери и орать:

— Помогите! Кто-нибудь!

— Эй, у вас все нормально? — слышится мужской голос по ту сторону кабинки.

Пользуясь заминкой, я быстро открываю дверь и пулей вылетаю из мужского туалета, на ходу поправляя платье. Несусь что есть мочи к выходу, то и дело спотыкаясь и врезаясь в людей. Наконец оказываюсь на улице и жадно хватаю ртом свежий осенний воздух. Кто-то что-то кричит мне вслед, но я в такой панике, что не реагирую. Бешеная эйфория уступила место ледяному ужасу. Так страшно мне никогда в жизни не было, хотя я боялась часто. При этом я отдаю себе отчет в том, что этот ужас синтетического происхождения — он ненастоящий. Опасность позади, за мной никто не гонится.

Но легче от этого не становится — наоборот! На всех парах я бегу в сторону Енисея и останавливаюсь, только когда достигаю набережной. До моста каких-то сто метров. Конец сентября, и мне дико холодно без верхней одежды. При этом сердце рвется от напряжения, кожа мокрая от пота.

Вокруг никого, ночь, темнота. Я бегу к этому чертовому мосту и плачу без остановки. Спотыкаюсь и падаю. На асфальт, а по ощущениям — на самое дно. Лежу и плачу, меня колотит, я просто не могу остановиться. Сука, гребаная тысяча кроликов сейчас выпустят клыки и сожрут меня заживо!

Я ведь слышала тот разговор отца с Настей. В мину ты уныния и апатии именно он первым всплывает в памяти — я запомнила его дословно. Мне тогда едва исполнилось семнадцать. Папа не знал, что я подслушиваю: он делился с Настей по секрету. Сказал, что я такая же, как мать, это видно. И ничего нельзя сделать. Моя мама… оказывается, моя мама была наркоманкой. Я всем рассказываю, что она попала в аварию, а на самом деле она много лет держалась в завязке, а потом не выдержала и обдолбалась. Будучи беременной мною. Мама не оставила мне вы! бора: я родилась уже зависимой, в роддоме мне снимали ломку, потому что первые дни я орала, как наша бедная Нина. У мамы случился передоз, меня экстренно достали на месяц раньше. Ее не смогли спасти.

Я этого всего не знала. Росла обычным ребенком. Может, излишне ревнивой и балованной, может, диковатой и своенравной. Но… я никогда не считала себя безнадежной. Наоборот! А потом я попала в опасный переплет — отец помог, поддержал, отомстил. Но сказал Насте, что не удивлен. Что случившееся — только начало. Им нужно быть готовыми. Я кончу как мать. Меня бесполезно любить — я принесу только боль.

Я тогда дала себе слово, что докажу ему обратное. Поклялась самой себе, что буду учиться, работать, найду хорошего парня и создам семью. Никогда и ни за что не притронусь к этой дряни. Неужели у меня не получилось?

Силы внезапно заканчиваются, я ощущаю полное безразличие. Разочарование. Безвольно стою на коленях и склоняю голову. Илья утверждает, что Бог всегда с нами. И со мной тоже. Что он любит всех. Что ж, у Господа есть отличная возможность убедить меня в своем присутствии. Я сжимаю ладони и начинаю молиться. Отчаянно, пылко. Перевирая слова, путаясь, но упорно продолжая. Ничего не происходит — мне просто очень холодно и по-прежнему страшно. Лето закончилось, осень в Сибири не щадит маленьких обдолбанных девочек. Хорошо, что я хотя бы в колготках и закрытом платье.

Внезапно я вздрагиваю, услышав чьи-то быстрые шаги, а потом ощущаю прикосновения. Горячие руки обнимают меня, следом на спину опускается теплая куртка. От холода зубы стучат.

Мне кажется, это тот же самый бритый мужчина из клуба, который хочет накачать меня наркотой и изнасиловать. Начинаю слабенько вырываться.

— Тихо, тихо, все хорошо, — слышу взволнованный голос.

Родной до боли. Щемящей, горькой боли, к которой я почти привыкла за полтора месяца дружбы.

— Полинка, да что же ты делаешь?! Я чуть не спятил, пока искал тебя. — Обнимает меня крепко, до боли в ребрах. Приятной сладкой боли.

Его голос. Его. Торопливый, запыхавшийся. Я начинаю плакать и обнимать Ветрова за шею. Быстро нащупываю цепочку. Она на месте. Слава богу, на месте!

Он закутывает меня как следует, а потом поднимает на руки.

— Мы идем в машину, там согреешься, — ставит перед фактом.

Его голос звучит отрывисто, резко, спорить с таким — самоубийство.

— Я обдолбалась, мне жутко.

— Да, вижу, — говорит он.

— Как ты нашел меня? — обнимаю крепче.

— Сам не знаю. Везучий.

Потом он говорит кому-то, не мне:

— Я ее нашел, Олесь, живая. Дальше я сам. Позабочусь, да. Все, до связи. И… дуйте-ка тоже по домам.

Илья прячет телефон в карман и перехватывает меня поудобнее. Все еще запыхавшийся, горячий как печка.

Грудь вздымается часто-часто. Бегал по улицам, искал меня? Просто по улицам! С ума сойти, он точно псих.

Искал и нашел! Это же чудо. Я изо всех сил держусь за его шею, перебирая пальцами звенья заветной цепочки.