Ирина, детский врач-стоматолог:

«Изначально я хотела быть психиатром. Поступала два года, и оба раза мне не хватило балла. В третий раз поступила на стомат. Там и осталась. С детьми работать не планировала. Крики, сопли, слюни — не для меня. Так я думала. С шестнадцати лет начала работать в травматологии. В одно из дежурств принесли ребенка с фимозом. Как выяснилось, ребенку было сделано обрезание, заведующая у нас была иудейкой, этот семидневный ребенок был «от нее». Я дала ему мизинец, он начал его посасывать, потом запищал. Потом я упала в обморок. Когда пришла в себя, сказала (сама себе), что больше работать с детьми не буду.

Но по какому-то стечению необъяснимых логикой обстоятельств я выбрала специализацию — детская стоматология. У меня были сильные учителя. В девяностые годы детская стоматология не была в приоритете, ведь такие врачи должны обладать навыками терапевта, ортодонта, хорошо ориентироваться в периодах внутриутробного развития плода.

Раньше особых детей на приеме было немного. К деткам с ДЦП обычно заезжали на дом, мамочки с детьми не приходили в поликлинику. Сейчас отношение к особым детям меняется, тот стереотип девяностых — умалчивания, что у тебя растет особенный ребенок, — постепенно уходит.

На приемах особый ребенок может не слышать, не видеть, не реагировать, а если реагировать, то только на тактильные действия. Я как врач отношусь к нему как к обычному ребенку. Между нами должны завязаться человеческие и медицинские отношения. Любой ребенок смотрит тебе прямо в глаза. То, что он в них увидит, — и будет в нем. Эти детки знают глаза, голос доктора, запоминают ощущения, запахи. Нам очень тяжело понять, что творится у них в голове, как они сейчас нас воспринимают и воспринимают ли вообще.

Нам учителя в институте говорили: «Помните, детская стоматология — это всегда быстро».

Главное, с самых первых секунд, с момента вхождения ребенка в кабинет, построить с ним верную стратегию взаимоотношений, увидеть примерный сценарий приема. Важно оценить походку, взгляд, заметить, как ребенок говорит, двигается. Улыбнуться ему в ответ на его улыбку или, наоборот, проявить такую эмоцию, чтобы он улыбнулся. И, конечно, это все касается и связи с родителями. Врач должен ее чувствовать и всегда ставить себя на место родителей. Если ребенок сидит в стоматологическом кресле и кладет руки за голову — значит, ему комфортно и хорошо. Часто родители просят ребенка опустить руки, сесть как следует, я останавливаю их, даю ребенку право быть свободным. Конечно, все индивидуально. С кем-то нужно ласково, с кем-то — построже.

В пандемию мы вели прием пациентов с острой болью, но, несмотря на это, были с пациентами в постоянном контакте. Волонтеры от медицинского института приезжали к деткам на дом и проводили уроки гигиены, чистили детям зубы. Благо в нашем городе есть колледж, где готовят гигиенистов. Студенческая помощь — серьезное подспорье для семей, где есть детки с двигательными нарушениями, плохо развитой моторикой.

Конечно, необходимо включить прием особенных пациентов в программу обязательного медицинского страхования. Стоматология — дорогое удовольствие, требующее от родителей больших вложений. А сколько уходит денег на реабилитацию деток? Поэтому такое включение просто необходимо.

Конечно, прием — это, по сути, мини-спектакль с действующими лицами. Хирург, удаляющий зуб, просит ребенка представить, что он вытаскивает из его рта хрустящий «чипс». Слюноотсос — это не страшная штука, а слоник, собирающий слюну. Паста для пломбирования — невкусное варенье, вода, смывающая излишки пасты, — волшебная сонная водичка. Я знаю одного хирурга, который устраивает для своих маленьких пациентов концерты. Дети его обожают.

Нельзя произносить слово «больно». Ребенок фиксирует с детства неприятные ощущения, вспоминает, когда он ударялся, обжигался, когда родители спрашивали его: «Тебе не больно?», — а он плакал.

Меня учили: если ты врач, ты оказываешь помощь, а не услугу. Сейчас отношение к врачам сплошь и рядом потребительское. Многие доктора уходят из-за этого из профессии. Пока отношение к врачу не изменится, такая текучка кадров будет продолжаться. А вообще, в детской стоматологии лишних людей нет. Все, кто попал сюда по ошибке, быстро уходят, они не могут настроиться на детей.

Родители очень надеются, что их ребенок когда-то выздоровеет, они не теряют надежду. Попадая в интернат, выросшие дети становятся нужными только государству. Кто захочет взять взрослого в семью? В России существуют сестринские братства, сестры милосердия, которые учатся в училищах при храмах, идут в интернаты, чистят зубы детям. Таких училищ в стране мало, а они должны быть в каждом городе. К концу жизни человек в интернате остается без зубов, их попросту не лечат, а сразу удаляют. Когда плохо развиты жевательные мышцы, идет быстрое стирание, зажат височно-челюстной сустав. Удаляют зубы при общем обезболивании. Идут постоянные споры о том, как наркоз влияет на мозг особых людей. Точного ответа нет до сих пор.

Я хотела быть врачом с детства и никогда не боялась крови. Для меня кровь — это красная вода.

Когда я лечилась от онкологии, врачи мне делали «химию» красным и белым раствором. Я сразу полюбила красный (от слова «красивый»), если вообще можно применить такую формулировку — полюбила. Я представила, что это такой компот, и красная «химия» мне далась намного легче. Белый раствор ассоциировался у меня не с водой (такая ассоциация не шла), а скорее с водкой. Знали бы вы — как мне было плохо. Для человека, особенно для ребенка, невероятно важны ассоциации, верные образы. Они влияют на нашу психосоматику, на течение болезни в целом. Я лечилась так, как лечу детей сама, по такой же внутренней схеме. Это и помогло мне. Болезнь отступила».