Пока Малыш трудился в гостях у Карлссона, его мама была на приеме у врача. Это отняло гораздо больше времени, чем она рассчитывала, и, когда она наконец вернулась домой, Малыш преспокойно сидел у себя в комнате, разглядывая почтовые марки.

— Привет, Малыш! — воскликнула мама. — Ты, как всегда, занят марками?

— Да, — ответил Малыш, и это была чистая правда.

О том, что буквально несколько минут тому назад он был наверху, на крыше, он говорить не стал. Конечно, мама умная и понимает почти все. Но он не был абсолютно уверен в том, что она все правильно поймет, если он скажет: «А я снова побывал на крыше!» Малыш решил вообще ничего не говорить о Карлссоне. По крайней мере, сейчас. И не раньше чем вся семья соберется вместе к обеду. Вот будет великолепный сюрприз за столом! Да и вообще мама почему-то была не очень веселой. Между глаз у нее залегла морщинка, которой обычно там не было. Малыш задумался, почему она появилась.

Потом вернулись домой все остальные и сели обедать. Они сидели вместе за столом — мама и папа, и Буссе, и Беттан, и Малыш — и ели голубцы, а Малыш, как обычно, выбирал из капусты мясной фарш, потому что саму капусту терпеть не мог. Он любил только начинку, завернутую в капустные листья. Но у его ног под столом лежал Бимбо и ел все подряд, все что попало. Малыш свернул капустный лист в маленький липкий пакетик и сунул его Бимбо.

— Мама, скажи ему, чтобы он так не делал, — тут же наябедничала Беттан. — А не то Бимбо станет таким же невоспитанным, как Малыш.

— Конечно, конечно, — сказала мама. — Конечно, конечно!

Но казалось, она даже не слышит, что говорит ее дочь.

— Меня, по крайней мере, заставляли есть все, когда я была маленькая, — сказала Беттан.

Малыш показал ей язык:

— Вот как? А незаметно, чтоб это пошло тебе на пользу!

Внезапно на глазах у мамы выступили слезы.

— He ссорьтесь, пожалуйста, — попросила она. — Я не в силах это слышать.

И тут же раскрыла тайну, почему она такая невеселая:

— Доктор определил у меня малокровие. «Страшное переутомление», — сказал он. Я должна уехать и отдохнуть… Просто не знаю, что делать!

За столом воцарилась мертвая тишина. Долгое время никто не произносил ни слова. Какая печальная новость! «Мама больна, это, в самом деле, печально», — так думали они все. «И ей надо уехать, а это еще хуже», — думал Малыш.

— Хочу, чтобы каждый день, когда я возвращаюсь из школы, ты стояла бы на кухне в переднике и пекла булочки, — сказал Малыш.

— Ты думаешь только о себе, — строго одернул его Буссе.

Малыш прижался к маме.

— Да, а не то и булочек не поешь, — продолжал Малыш.

Но мама даже не слышала, что он говорил. Она разговаривала с папой:

— Раз так получилось, необходимо найти помощницу по хозяйству.

Папа с мамой были очень расстроены. И за обедом в тот день было вовсе не так уютно, как всегда. Малыш понял: надо что-то сделать, чтобы стало немножко повеселее; а кто, кроме него, может это устроить?

— А сейчас отгадайте веселую загадку, — сказал он. — Отгадайте, кто вернулся к нам обратно?

— Кто?.. О, надеюсь, не Карлссон? — спросила мама. — Неужели на нас свалилось еще и это несчастье?

Малыш с упреком взглянул на нее:

— Я-то думал, что новость веселая, и вовсе он не несчастье.

Буссе расхохотался:

— Ну и жизнь теперь пойдет в нашем доме. Мамы не будет, а будет Карлссон, да еще экономка в придачу, которая будет свирепствовать как ей вздумается.

— Не пугай меня, — сказала мама. — Подумать только, если она увидит Карлссона, что тогда?

Папа строго взглянул на Малыша:

— Вообще ничего не «будет». Экономка не должна ни видеть Карлссона, ни даже слышать про него. Обещай нам это, Малыш.

— Карлссон летает куда ему вздумается, — ответил Малыш. — Но я обещаю не рассказывать о нем.

— Ни одной живой душе, — продолжил папа. — И не забывай, о чем мы договорились.

— Ладно, ни одной живой душе не скажу, — обещал Малыш. — Разве что только фрёкен в школе.

Но папа покачал головой:

— Фрёкен ни в коем случае! Абсолютно! Ни при каких условиях!

— Тс-с-с! — прошептал Малыш. — Тогда я и экономке не стану рассказывать. Ведь с ней, наверное, придется еще хуже, чем с Карлссоном.

Мама вздохнула.

— Неизвестно еще, сможем ли мы найти экономку, — сказала она.

Но уже на другой день она поместила объявление в газете. И одна-единственная экономка откликнулась на него. Звали ее фрёкен[6] Бокк[7]. А через несколько часов она пришла, чтобы получить работу. Малыша же угораздило именно в тот самый день схватить воспаление уха, и ему хотелось быть как можно ближе к маме. А лучше всего — сидеть у нее на коленях, хотя он, вообще-то говоря, был уже слишком большой для этого.

— Когда воспаление уха, то можно, — сказал Малыш, залезая к маме на колени.

Тут в дверь и позвонили. Это явилась фрёкен Бокк. Малышу не позволили больше сидеть на коленях у мамы. Но все время, пока фрёкен Бокк находилась у них в доме, он вертелся рядом с маминым стулом, прижимаясь больным ухом к ее руке, и время от времени, когда в ухе особенно стреляло, тихонько стонал.

Малыш надеялся, что фрёкен Бокк будет молодая, и красивая, и добрая примерно как фрёкен в школе. Но оказалась она пожилой и решительной дамой. Она была высокой и дородной, с несколькими подбородками. А еще у нее были такие злые глаза, что Малыш испугался. Он сразу почувствовал, что она ему не по душе. Это, разумеется, почувствовал и Бимбо, потому что лаял на нее изо всех сил.

— Вот как, здесь есть собака, — сказала фрёкен Бокк.

Мама забеспокоилась.

— Вы не любите собак, фрёкен Бокк? — спросила она.

— Нет, люблю, но только если они хорошо воспитаны.

— Не знаю, так ли уж хорошо воспитан Бимбо, — смущенно заметила мама.

Фрёкен Бокк энергично кивнула:

— Но если я решусь пойти к вам в экономки, то у меня щенок будет воспитан хорошо. Мне и прежде приходилось заниматься собаками.

Малыш искренне надеялся, что она не решится пойти к ним в экономки. Как раз в эту минуту у него стрельнуло в ухе, и он не смог удержаться, чтобы не застонать. Правда, совсем немножко.

— Да-да, собаки, которые лают, и малыши, которые хнычут, — сказала, скривив рот, фрёкен Бокк.

Ей, вероятно, казалось, что это шутка, но Малыш счел ее слова не очень-то веселой шуткой и тихонько произнес как бы про себя: «А еще у меня ботинки скрипят».

Услышав эти слова, мама покраснела и поспешно сказала:

— Надеюсь, вы любите детей, фрёкен Бокк, не правда ли?

— Да, только если они хорошо воспитаны, — сказала фрёкен Бокк, вперив взгляд в Малыша.

И мама снова страшно смутилась.

— Не знаю, так ли уж хорошо воспитан Малыш, — пробормотала она.

— Но у меня он будет хорошо воспитан, — сказала фрёкен Бокк. — Подождите немного, мне ведь приходилось заниматься и детьми.

Малышу стало страшно. Ему было так жалко всех детей, которыми занималась прежде фрёкен Бокк. А теперь он и сам станет таким ребенком; неудивительно, что у него был испуганный вид.

Мама тоже, казалось, призадумалась. Погладив Малыша по голове, она сказала:

— Что касается этого ребенка, то здесь гораздо лучше действует приветливость.

— Однако я заметила, что это не всегда помогает, — сказала фрёкен Бокк. — Дети нуждаются также в твердой руке.

Затем фрёкен Бокк решительно высказалась по поводу того, какое жалованье она хотела бы получать, и решительно заявила, что ее следует называть «домоправительницей», а не «экономкой». И с этим вопросом было покончено.

Тут папа как раз вернулся из конторы, и мама представила ему фрёкен Бокк:

— Наша домоправительница, фрёкен Бокк!

— Наша Домокозлючка, фрёкен Бокк! — воскликнул Малыш.

Затем он поспешно выскочил в дверь. За ним по пятам, дико лая, мчался Бимбо.

Назавтра мама уехала к бабушке. Все плакали, когда она уезжала, а больше всех — Малыш.

— Не хочу оставаться один с Домокозлючкой! — всхлипывал он.

Но случилось так, как и должно было случиться, ведь Буссе и Беттан после полудня долго еще оставались в школе, а папа не возвращался домой раньше пяти. И ежедневно много-много долгих часов придется Малышу один на один сражаться с Домокозлючкой. Поэтому он и плакал.

Мама поцеловала его:

— Попробуй быть хорошим… Ну ради меня! И ни в коем случае не называй ее Домокозлючкой!

Несчастья начались уже на следующий день, когда Малыш вернулся домой из школы. Ни мамы, ни какао и булочек в кухне не было. Была одна только фрёкен Бокк, и, похоже, она не очень-то обрадовалась при виде Малыша.

— Никаких булочек тебе не будет, — твердо заявила она. — Нечего кусочничать! Булочки только портят аппетит!

Но булочки-то она все-таки испекла. Целое блюдо с булочками стояло на подоконнике перед открытым окном, чтобы булочки остыли.

— Да, но… — начал было Малыш.

— Никаких «но»! — строго оборвала его фрёкен Бокк. — И вообще не желаю, чтобы на кухне вертелись всякие малявки. Немедленно ступай в свою комнату и учи уроки. Да не забудь повесить куртку и вымыть руки. А теперь марш отсюда!

Обозленный и голодный, Малыш пошел в свою комнату. Бимбо спал.

Но стоило появиться Малышу, как он ракетой полетел ему навстречу. По крайней мере хоть одно на свете существо радо было его видеть.

Малыш обхватил щенка руками:

— Тебе она тоже наговорила всяких глупостей? Терпеть ее не могу. «Не забудь повесить куртку и вымыть руки…» — а может, мне надо еще проветрить шкафы и вымыть ноги, а? Я всегда вешаю куртку безо всяких напоминаний. Съела?

Он швырнул куртку в собачью корзинку, и Бимбо тотчас улегся на нее и стал покусывать рукав.

Малыш подошел к окну и выглянул на улицу. Стоя у окна, он думал, какой же он несчастный и как ужасно ему не хватает мамы. Вдруг он увидел картину, которая сильно приободрила его. По другую сторону улицы Карлссон проводил над крышей летные маневры. Он кружил то туда, то сюда между дымовыми трубами и время от времени кувыркался в воздухе.

Малыш усердно замахал ему рукой, и Карлссон, с шумом разрезая воздух, примчался на такой бешеной скорости, что Малышу пришлось отскочить в сторону, когда прямо в окно вломился Карлссон.

— Хейсан-хоппсан, Малыш! — воскликнул Карлссон. — Может, я чем-то тебя обидел? Почему у тебя такой кислый вид? А может, ты болен?

— Не-а, вовсе нет! — ответил Малыш.

И он рассказал Карлссону обо всех своих несчастьях. Мама уехала, а вместо нее в квартире появилась Домокозлючка, приставучая, злая и жадная. Булочки и то у нее не допросишься, хотя на окне стоит целое блюдо.

У Карлссона заблестели глаза.

— Повезло тебе! — воскликнул он. — Отгадай, кто самый лучший на свете приручальщик домокозлючек?

Малыш тотчас понял, что это, должно быть, сам Карлссон. Но как может Карлссон укротить фрёкен Бокк, он никак не мог понять.

— Я начну с того, что стану ее ретировать, — сказал Карлссон.

— Ты имеешь в виду «третировать»? — спросил Малыш.

Такие дурацкие замечания Карлссон терпеть не мог.

— Если б я имел в виду «третировать», я бы так и сказал. Ретировать — примерно то же самое, только звучит оно более дьявольски. Неужели ты сам не слышишь?

Повторив это слово, Малыш должен был признать, что Карлссон прав. Ретировать в самом деле звучало как-то дьявольски.

— Думаю, я начну немного ретировать ее булочками, — важно заявил Карлссон. — А ты мне поможешь.

— Как? — спросил Малыш.

— Тебе надо только выйти на кухню и завести разговор с Домокозлючкой.

— Да, но… — засомневался Малыш.

— Никаких «но», — оборвал его Карлссон, — заведи с ней разговор, чтобы ей волей-неволей пришлось бы хотя б на миг отвернуться от булочек.

Карлссон даже закудахтал от смеха. Затем нажал стартовую кнопку на животе, и моторчик затарахтел. Весело кудахча, Карлссон вырулил через окно.

А Малыш бодро отправился на кухню. Теперь, когда в помощниках у него был самый лучший на свете приручальщик домокозлючек, он больше не боялся.

На этот раз фрёкен Бокк обрадовалась ему еще меньше, чем раньше. Дело в том, что она собиралась приятно провести время, попивая кофе и заедая его свежими булочками. Было совершенно очевидно, что кусочничать вредно только детям.

Фрёкен Бокк хмуро посмотрела на Малыша.

— Что тебе надо? — спросила она, и голос ее был таким же злобным, как взгляд.

Малыш задумался. Теперь было самое время начать разговор. Ну и ну! Вот так штука! Что ему сказать?

— Отгадайте, чем я буду заниматься, когда вырасту таким большим, как вы, фрёкен Бокк? — в конце концов спросил он.

В тот же миг за окном раздалось жужжание, и он узнал это жужжание. Но Карлссона он не увидел. Единственное, что он увидел, — это толстенькую ручонку, которая вынырнула из окна и схватила одну из булочек, лежавших на блюде. Малыш хихикнул. Фрёкен же Бокк ничего не заметила.

— Ну и что ты будешь делать, когда вырастешь большой? — нетерпеливо спросила она.

Спросила не потому, что ей и в самом деле хотелось это узнать. Ей хотелось только как можно скорее избавиться от Малыша.

— А вот отгадайте! — сказал Малыш.

И тут он снова увидел толстенькую ручонку, промелькнувшую мимо и на лету схватившую булочку. Малыш снова хихикнул. Он пытался остановиться, но не смог. Смех булькал у него в горле, пытаясь вырваться наружу.

Фрёкен Бокк рассерженно посмотрела на него. Она, верно, думала, что он — самый надоедливый мальчишка на свете. И надо же, пристал к ней, как раз когда она собралась спокойно посидеть за чашечкой кофе!

— Отгадайте, чем я буду заниматься, когда вырасту такой большой, как вы, фрёкен Бокк? — сказал он и снова хихикнул. Потому что увидел на этот раз уже две маленькие ручонки, которые сгребли остальные булочки, лежавшие на блюде.

— Нет у меня времени слушать твои глупости, — сказала фрёкен Бокк, — да мне и неинтересно, чем ты будешь заниматься, когда вырастешь большой. Но пока ты еще маленький, ты должен быть вежливым, послушным, учить уроки и сию же минуту исчезнуть из кухни.

— Да, конечно, — сказал Малыш и захихикал так, что был вынужден прислониться к двери. — Но когда я стану большой, как вы, фрёкен Бокк, я сяду на диету, чтобы похудеть, уж это точно.

У фрёкен Бокк был такой вид, словно она собиралась на него кинуться. Но в тот же миг за окном послышалось коровье мычание. Фрёкен Бокк быстро обернулась и сразу увидела, что булочки все исчезли.

Фрёкен Бокк взвыла:

— Боже милостивый, где мои булочки?

Она ринулась к окну, думая, что, возможно, увидит, как убегает вор с целой охапкой булочек. Но ведь семья Свантессон жила на пятом этаже, и фрёкен Бокк следовало понимать, что таких длинноногих воров не бывает.

Фрёкен Бокк в совершеннейшем ужасе опустилась на стул.

— Неужели это голуби? — пробормотала она.

— Больше похоже на корову, — сказал Малыш. — Может, за окном сегодня летает какая-нибудь корова, которая любит булочки?

— Не говори глупости, — оборвала его фрёкен Бокк.

Тут Малыш снова услышал, как за окном жужжит Карлссон, и, чтобы фрёкен Бокк не обратила на него внимания, запел как можно громче:

Малыш обычно сочинял стишки вместе с мамой и решил, что стишок о корове ему удался. Фрёкен же Бокк была совершенно другого мнения.

— Замолчи со своими глупостями, — крикнула она.

В эту самую минуту у окна что-то звякнуло. Они подскочили от страха. А потом увидели, что это звякнуло. На пустом блюде, откуда исчезли булочки, лежала монетка в пять эре.

Малыш снова захихикал.

— Какая честная корова, — сказал он. — Она платит за булочки.

Фрёкен Бокк побагровела от злости.

— Что за глупые шутки! — заорала она и кинулась к окну. — Должно быть, в квартире над нами кто-то развлекается, воруя булочки и сбрасывая вниз пятиэровые монетки.

— Над нами нет никакой квартиры, — объяснил Малыш. — Мы живем на самом верхнем этаже, под крышей.

Фрёкен Бокк совершенно обезумела.

— Ничего не понимаю! — кричала она. — Абсолютно ничего!

— Да, я это заметил, — сказал Малыш. — Но не расстраивайтесь, не всем же быть сообразительными…

Тут раздался звон пощечины. Фрёкен Бокк, ударив Малыша, заорала:

— Я отучу тебя! Ты у меня не будешь таким бессовестным!

— Не-а, пожалуйста, не учите меня, не надо, — попросил ее Малыш. — А не то мама не узнает меня, когда вернется домой.

У Малыша заблестели глаза. Он чуть не заплакал. Никогда в жизни он не получал пощечин, и это ему не понравилось. Он сердито таращил Глаза на фрёкен Бокк. Схватив за руку, та толкнула Малыша в его комнату.

— Сиди тут и терзайся угрызениями совести, — сказала она. — Я запру дверь и вытащу ключ, так что ты хоть некоторое время не сможешь таскаться на кухню.

Потом она посмотрела на ручные часы:

— Одного часа, пожалуй, хватит на твое исправление. Я приду в три часа и выпущу тебя. А за это время можешь придумать, что сказать, когда будешь просить прощения.

И фрёкен Бокк ушла. Малыш слышал, как она повернула ключ.

Малыш оказался взаперти, это было неприятно. Он был вне себя от злости на фрёкен Бокк. Но в то же время он и в самом деле чувствовал угрызения совести, потому что вел себя не совсем прилично. Мама, верно, решит, что он раздразнил Домокозлючку и потерял всякий стыд. Да… мама. Он заколебался: не поплакать ли ему хоть немножко.

Но тут он услышал жужжание, и в окно влетел Карлссон.