На втором этапе Ган понял, что первая фаза обучения была чем-то вроде воскресного отдыха в отеле на морском берегу в компании хорошеньких общительниц. О ней он вспоминал теперь, не иначе как сквозь туман изнеможения. Не было ни секунды отдыха.

— Будь Машиной!

Простое правило вдалбливали в сознание Гана на разные лады: монотонными голосами — преподаватели, ясноглазые общительницы — словно воркующие голуби, стереоэкраны выжигали это правило на сетчатке глаз, не знающие сна динамики гипнопедических установок шептали из-под подушки.

— Будь машиной… Действуй, как машина… Выгляди, как машина…

Чтобы овладеть мириадами тонов языка механо, человеку необходимо было превратиться в механизм. Изображения и шепчущие динамики напоминали Гану и о тех, кто с задачей не справился и попал в орган-банки.

Замкнутый в тесной экзаменационной камере с серыми звукоизолированными стенами Ган согнулся в три погибли над черным связь-кубом, чтобы уловить все флексии механо.

— Кандидат… — даже первое слово чуть не ускользнуло, — кандидат должен назвать себя.

Ган пропел ответ, но голос его оказался слишком хриплым, тон слишком высоким. Он сглотнул комок в горле, провел кончиком пальца по тональным четкам.

— Кандидат Бойс Ган, — Ган снова сглотнул, пропел свой номер.

— Кандидат Бойс Ган, вы проходите экзамен, — промурлыкал куб. — Набрав положительное количество баллов, вы перейдете на новую ступень подготовки, приблизившись к высшему служению Машине, награждаемому сообщностью. Вы должны знать, что обратного пути для вас нет. В системе Плана нет места потерпевшим неудачу, несмотря на их знания или умения. В этом случае единственный путь — в центры утилизации.

— Я понимаю и готов служить, — пропел он, используя одну сложную фонему.

— Тогда проверка начинается, — прочирикал куб. — Вы должны отвечать на каждый вопрос, давая полные и четкие ответы на языке механо. Каждая миллисекунда паузы и каждая ошибка заносятся в штрафные баллы. План не может терять время, не может позволить совершать ошибки. Вы готовы начать?

Ган поспешно пропел фонему, означавшую: «Я готов начинать».

— Ваша реакция задержалась на девять миллисекунд, — мгновенно проныл куб. — Первоначальный тон был на двенадцать циклов выше правильного. Ваш тональный рисунок неверен. Длина фразы превышает стандартную на одну миллисекунду. Эти ошибки идут в штрафные баллы.

— Я понимаю.

— Ответа сейчас не требуется, — фыркнул куб. — Приготовьтесь к первому вопросу… Назовите первый принцип механообучения.

Сначала, когда Ган попробовал ответить, его голос оказался слишком низким, и куб выдал новую сумму штрафных баллов, тогда он сделал вторую попытку.

— Обучение есть действие, — пропел он наконец. — Это первый принцип механообучения. Правильная реакция закрепляется, неправильная подавляется. Первое уравнение механообучения гласит: эффективность обучения инверсивно варьируется промежутком между реакцией и наградой.

— Общая сумма ваших штрафных баллов — 489, — фыркнул связь-куб. — Следующий вопрос… Назовите второй принцип механообучения.

Ган истекал потом, спина затекла — он слишком сильно согнулся на твердом узком сиденье. Тесная серая комнатка стала еще теснее, обитые звукоизоляцией стены как будто сжимались вокруг него. Он начал задыхаться, судорожно набрал в легкие воздуха, чтобы ответить на второй вопрос.

— Обучение есть выживание, — он старался как следует выпевать короткие фонемы. — Удача в обучении — нить к жизненной адаптации. Неудача в обучении — смерть индивида. Второе уравнение механообучения гласит: скорость обучения прямо зависит от величины награды и наказания.

Связь-куб зачирикал, едва Ган кончил отвечать. Даже для тренированного слуха Гана ответ куба показался одной неразборчивой металлической нотой. Ему пришлось просвистеть просьбу повторить вопрос.

— Сумма штрафных очков по восприятию — 90. — Ноты из куба появлялись лишь с чуть более низким темпом и были чуть-чуть более понятными. — Общая сумма штрафбаллов — 673. Соотношение между положительными и штрафными баллами достигло критического уровня.

Друг за другом понеслись звенящие ноты, как падающие осколки стекла, они не давали времени собрать метавшиеся мысли. Он лишь смутно чувствовал, как стекает по бокам горячий пот, как холодная испарина выступает на лбу, а пот жжет глаза.

— Следующий вопрос… — вопрос был выражен одной сложной фонемой всего за несколько миллисекунд, и Ган едва уловил смысл. — Назовите третий принцип механообучения.

Он тронул четки, взял верную ноту, пропел нужные Фонемы.

— Третий принцип механообучения утверждает: величайшее стремление есть стремление избавиться от страданий.

Штрафные баллы накапливались и накапливались, а безжалостный куб задавал вопрос за вопросом.

— Экзамен окончен, — сообщил наконец куб. — Общая сумма штрафбаллов — 5940. Сообщите эту цифру руководителю вашей группы.

Он едва успел по возвращении в барак выбить сумму баллов на клавиатуре группового компьютера. Он опоздал На полминуты на гимнастическое построение, за что получил два лишних круга в туннеле препятствий. Оказавшись последним в очереди за ужином, он от усталости не мог есть и за разбазаривание пищи получил в наказание две желтые фишки. Добравшись до койки, он почувствовал, что не может заснуть.

— Кандидат Ган!

Темные силуэты окружили койку. Бледный тонкий луч осветил его форму, вещевой мешок, обувь. Хриплый шепот отдал приказ. Минуту спустя Ган уже пробирался по переходу между койками, на которых сопели спящие курсанты. За спиной он нес свой мешок.

Итак, это и есть конец? На секунду подогнулись колени, потом он испытал непонятное облегчение.

Ему уже почти хотелось в орган-банк, который положит конец его мучениям. Там не будет связь-кубов, он больше не должен будет распевать гаммы и зубрить таблицы семантических переменных.

Теперь все позади.

Облаченный в черную форму конвой позволил Гану присесть вместе с ними за стол в пустой столовой. Сонная общительница, зевая, подала завтрак. Ган ничего не съел, только выпил две чашки кофе, от которого во рту осталась горечь.

Вместе с пятью другими кандидатами из других бараков, сонными и растерянными, как и Ган, он вошел в вагон военного субпоезда. Недолгая поездка, и они покинули поезд. Мимо хмурого часового они проследовали в пещеру, где находился другой центр обучения.

Ган оставил вещмешок в камере с плиточными стенами и доложил о прибытии оператор-майору. Майор имел внешность живого трупа, его лысую, как колено, голову покрывали безобразные шрамы — следы нападения венерианского анаэробного грибка-паразита. Майор подчеркнуто вежливо отдал честь в ответ на приветствие Гана. Рука была затянута в черную перчатку.

— Поздравляю, майор Ган.

Ган уставился на худого, как палка, майора. Майор перекладывал какие-то бумаги на столе, за которым сидел, и Ган вдруг понял, что перчатка — вовсе не перчатка, а утилизованная рука, она досталась майору от негра.

— Вы успешно завершили вторую стадию обучения на пути к посвящению в служители Машины. — Не в силах оторвать глаз от чернокожей руки, Ган едва слышал, что говорит ему майор. — Сюда вы направлены для прохождения третьей стадии.

Призрак улыбки тронул желтые губы.

— Вы набрали необыкновенную разность баллов, майор Ган. Машина вас особенно отметила. Поздравляю, можете гордиться.

Сказанное наконец достигло сознания Гана, и он покачнулся, как от сильного удара по лбу. Никакой гордости он не чувствовал и вообще потерял дар речи.

— Вы прошли долгий путь, майор. — Желтые шрамы превратили улыбку майора в оскал. — Вы избежали утилизации и уже близки к высшей награде. Вам очень повезло, майор Ган!

Черные пальцы офицера с сожалением коснулись собственного лба, где пластинки-контактора видно не было.

Внезапно комната, залитая режущим глаза светом, уставленная серыми кожухами компьютеров, показалась ему миражом, а лысый желтолицый майор — фантомом из ночного кошмара. До ужаса реальными были блестящие, как лед, хирургические инструменты. Они возникли в воображении Гана. Ими хирурги выскоблят гнездо у него во лбу. Сверла вопьются в макушку обритой головы, тонкие иглы доберутся до нервных центров. Хирурги хладнокровно вломятся в самые сокровенные уголки его существа…

Ему хотелось закричать.

— Что с вами, майор Ган? — желтолицый сухарь-майор тревожно привстал. — Вид у вас нездоровый.

— Все в порядке, — собравшись с силами, улыбнулся Ган. — Понимаете, я не знал, что меня перевели на третью ступень. Я думал, это центр утилизации.

— Это скоро пройдет. — Ухмылка майора стала еще отвратительнее. — Учитывая ваш послужной список, можете быть уверены — вы уже почти получили посвящение в сообщность. Как бы я хотел оказаться на вашем месте…

— Бла… — Ган проглотил сухой комок, перекрывший горло. — Благодарю вас, сэр!

Механоинструктор был похож на алюминиевую грушу высотой в десять футов. Подвешенный на массивных амортизаторах из серой стали, он стоял в темной мрачной пещере, которую продувал ветер, а с бетонного сводчатого потолка капало. К контрольному пульту у входа в пещеру тянулись черные кабели и шланги.

— Вот она, сэр!

Механоинструктором управлял молоденький тех-лейтенант с розовым лицом младенца и пластинкой контактором Во лбу.

— Идеальная обучающая машина!

В этом Ган не был уверен. Весь в специальном липком желе, в мешковатом сером комбинезоне, он приостановился у входа, без особого удовольствия рассматривая полированную алюминиевую грушу.

— Становитесь вот сюда, сэр! — Лейтенант безмятежно улыбнулся. — Скидывайте комбинезон — и вперед. — Круглые глаза вопросительно смотрели на Гана. — Вы готовы?

Из-за желе Ган был мокрым и липким. В тонком комбинезоне Ган вдруг задрожал на пронизывающем ветру. Он совсем не хотел изучать механо, не хотел награды в виде электродов в мозгу. Но он взял себя в руки и сказал, что готов.

— Тогда вперед, сэр.

Лейтенант коснулся панели управления, зашипели клапаны. Громадная груша подпрыгнула на подвесках, раскрылась, как разрезанная надвое.

— Вперед, сэр, — лейтенант с уважением дотронулся до плеча Гана. — Поднимайтесь по лесенке, раздевайтесь и ложитесь на эффекторную оболочку. — Он тихо засмеялся. — Многие поначалу чувствуют себя не в своей тарелке, но вы скоро привыкните, сэр.

Ган глубоко вздохнул, начал взбираться по лестнице. Металл поручней холодил руку, ветер обдувал выбритую голову, а во рту вдруг появился неприятный горький привкус кофе.

Он стащил с себя комбинезон, осторожно ступил на розовую мембрану, которая изнутри покрывала стенки груши. Влажная, теплая, почти живая, мембрана подалась, сморщилась под его весом, потом упруго подтолкнула Гана к центральному углублению.

— Все готово, сэр?

Он решил не отвечать на жизнерадостный вопрос лейтенанта. Зашипел воздух, груша закрылась. Мягкая теплая мембрана ласково уложила Гана в приготовленную выемку-Совершеннейшая тьма сомкнулась над его головой.

Он хотел крикнуть, но не мог вздохнуть и…

В легкие вдруг хлынул свежий воздух. Сквозь веки просочился розовый свет.

Он открыл глаза и увидел перед собой сестру Дельту Четыре.

На самом деле, Ган это понимал, перед ним был проецируемый в его мозг фантом, неотличимый от реальной девушки. Сестры Дельты вообще не могло быть в подземном центре подготовки связников. В балахоне с капюшоном и черной коробочкой связь-куба в руке, она шла вдоль поросшего пальмами берега кораллового атолла, очень похожего на пляж в Плая Бланка.

Он шел ей навстречу.

Прижавшиеся к коже эффекторы воссоздавали любое ощущение: прохладную твердость морского песка, жар солнечных лучей, дуновение океанского бриза. Он слышал глухие удары волн о плиты волнолома, чувствовал йодистый запах высыхающих водорослей и даже слабый аромат духов Джули… Она была уже рядом, и у нее был тот самый живой, теплый голос, забыть который он не мог.

— Вот мы и прибыли. Здесь мы проведем твой первый урок. Механоинструктор, модель-8 — последнее слово в области стопроцентной эффективности обучения. Если ты будешь стараться, уверена, обучение будет для тебя очень приятным и полезным.

Она улыбнулась ему.

— Итак, начнем с технического словаря механо. Он построен на принципе экономии, хорошо тебе известном: один слог для одного предложения. Это требует большого количества слогов. Общий объем словаря механо составляет более миллиарда монослогов, более миллиарда предложений-фонем.

Он стоял на пляже, или ему так казалось, впрочем, синтетические ощущения, созданные механоинструктором, заставили его совершенно позабыть, где он на самом деле находится. Холодная волна с шипением прокатилась по его босым ступням, потом вода устремилась обратно в море.

— Невозможно! — запротестовал он. — Я не могу запомнить миллиард слов!

Тихий смех Джули остановил его.

— Ты даже не представляешь, на что способен! — Она говорила на обычном языке, но все равно казалось, что она поет. — Ты не представляешь, что может сделать с тобой механоинструктор.

Морской бриз приподнял ее капюшон, и Ган заметил блеск контактора. Хотя воздух был теплым, он почувствовал, как бегут ледяные мурашки по спине.

— На самом деле учить все слова не нужно. Ты должен научиться составлять монослоги механо, используя лишь Несколько тысяч готовых фонем. Нужно понимать самые тонкие вариации в ударении и высоте звука.

— Я не смогу!

Погрузив ступни в песок, он ждал, пока она повернется. Он ничего не хотел учить, он искал спасения от электронных зондов, которые проникнут в его мозг, когда он выучит механо.

— Я не смогу научиться произносить миллиард разных слов.

— Тебя ждет сюрприз. — Она рассмеялась. — Начнем.

Он упрямо тряхнул головой, стараясь не забывать, что белого песка на самом деле не существовало, что соленый ветер и сама Джули были фантомами, галлюцинациями.

— Старайся, — сказала она мягко. — Будешь стараться — мы сможем потом поплавать.

В глазах ее было обещание, а проворные ладони сделали соответствующий жест, как будто она сбрасывала балахон.

— Ты должен стараться.

Лицо ее вдруг стало серьезным.

— Если не будешь стараться, пожалеешь, — сказала она печально. — Не хочу напоминать о третьем принципе механообучения… но величайшая награда — это избавление от страданий.

Она пожала плечами, улыбка ее ослепила Гана.

— Давай начинать!

Они начали с глагольных тонов. Вариации в повышении и понижении тонов означали наклонение, лицо, вид. Она пропела сложную ноту, и Ган честно постарался воспроизвести ее, но все же скоро получил новое напоминание о третьем принципе.

Мельчайшая ошибка означала вспышку боли, а ошибки он делал часто, и немелкие. Даже когда он реагировал мгновенно и выпевал фонему, казавшуюся эталонной, он часто ошибался, и его тут же наказывали.

Потом берег исчез, и Ган оказался внутри громадной алюминиевой груши механоинструктора. Эффекторы облегали каждый дюйм его обнаженного тела. Они могли заморозить его, сжечь огнем или сдавить, как клещами, что часто и делали. Малейшая погрешность бросала его с солнечного берега в механический ад, где он всем существом жаждал лишь одного — конца страданий.

Ган оказался в ловушке — на борту разбитой ракеты он падал на Солнце. Воздух со свистом покидал продырявленный метеоритами корпус, легкие Гана рвала агоний Яростный свет бил через пробоину, сжигал глаза. Отсек превратился в раскаленную печь, но он продолжал слышать голос Джули. Он достигал ушей Гана через динамик лазерного передатчика. Сладким голосом выпевала она фонемы, которые он должен был выучить. Со всхлипом втягивая разряженный воздух, он старался отвечать правильно — законы автоматического обучения он теперь познавал на себе.

Когда он ошибался, жар испепеляющего солнца становился еще более невыносимым. Когда ответ был правильным, жар немного уменьшался и в сожженные легкие вливался глоток свежего воздуха.

Когда ему несколько раз подряд удавалось ответить правильно, пытка на время прекращалась. Он снова оказывался на белоснежном пляже с Джули. Она обещала купание в голубых прохладных волнах или вела к столику под пальмами, где ждали высокие запотевшие стаканы. И тут же начинался новый труднейший урок.

И всякий раз, не успевали они дойти до линии прибоя или столика с напитками, он делал новую ошибку. А всякая неправильная реакция мгновенно подавлялась, хотя наказания варьировались, словно Машина экспериментировала, выясняла, какой вид страданий эффективнее.

Иногда он обливался потом на больничной койке станции, парящей в верхних слоях атмосферы Венеры. Воздух превращался в горячий туман. Анаэробные паразиты, как кислота, разъедали кожу, а голос Джули ворковал в радиоприемнике рядом с койкой.

Иногда он оказывался заваленным камнями на теневой стороне Меркурия. Валун давил на грудь, грозил расплющить ребра, на лицо ему капала ледяная вода, вокруг ползали большие светящиеся черви, которые жадно пожирали торчащие наружу части тела Гана. Из темноты доносился певучий голос Джули, она повторяла слоги, которые Ган Должен правильно выучить. Всякий раз, когда он возвращался в компанию Джули, она встречала его мягкой улыбкой. Прохладные ладони ласково гладили Гана, в глазах блестели слезы сострадания.

— Бедненький, — ворковала она. — Я знаю, тебе очень трудно. Но не сдавайся и не забывай, чего ты должен Добиться. Когда ты будешь посвящен в сообщность, мы снова будем вместе. Давай теперь начнем новый урок. Если ты хорошо проявишь себя, Машина разрешит нам Окупаться.

Каждый раз, когда она упоминала о сообщности, он вздрагивал. Он был достаточно осторожен и не выдавал страха, но ему казалось, что Машина легко его разоблачит через все свои сенсоры, покрывавшие каждый квадратный дюйм тела Гана.

Его страх перед сообщностью рос и рос, как колдовской бурьян, и скоро стал сильнее всех ужасов фантомного ада. Наконец, когда страх стал нестерпим, он принялся умолять Джули выпустить его из тренажера.

Она засмеялась.

— Тебе еще повезло, мне учить механо пришлось более сложным способом. А здесь тебе ничего другого не остается. Ты и заметить не успеешь, как будешь посвящен в сообщность.

Он не осмелился сказать, что именно этого и не желает.

— Тренажер, как материнская утроба, — продолжала Джули. — Внутри него твои слабые, неправильные человеческие реакции будут перестроены. Ты научишься реагировать быстро и точно. Когда ты «родишься» и выйдешь из тренажера, ты будешь безукоризненным детищем Машины.

Он постарался сдержать охватившую его дрожь.

— Перейдем к существительным, — радостно продолжала Джули. — Ты уже овладел основами механо, рассматривающего Вселенную, как процесс. В сущности, в механо нет ни глаголов, ни существительных, а есть объекты в движении. Ты не забыл?

Вспомнив горнило разбитой ракеты, паразитов на Венере и жала фосфорических червяков на Меркурии, он поспешно кивнул.

— Например, — пропела Джули, — для всех объектов из твердого вещества, есть одно базовое имя. Такие аспекты, как размер, форма, материал и назначение, указываются флексиями. Но это не существительное, глагольная интонация всегда напоминает о процессе движения и изменения, поэтому каждая многослоговая форма — законченное утверждение.

Улыбка Джули дразнила Гана.

— Если ты будешь стараться, мы немного поплаваем…

Он старался, третий принцип механообучения не оставлял ему выбора, но до воды они так и не добрались.

Наступил момент, когда Джули и берег вдруг исчезли. Он услышал шипение воздуха, почувствовал на вспотевшем теле дуновение воздуха.

Он выбрался из тренажера, надел комбинезон, на подгибающихся ногах спустился по металлической лестнице.

— Добрый вечер, сэр.

У юного лейтенанта вид был скучающий и сонный.

— До завтра, сэр.

Ган страстно желал больше никогда не встречаться с этим лейтенантом и никогда больше не видеть тренажер. Ему отчаянно хотелось бежать куда-нибудь подальше — на рифы, к Карле Снег.

Но его стерегли, и он не знал, где сейчас находится.

Выполнив положенную норму упражнений, Ган принял горячий душ, выстоял очередь за ужином и отправился спать в свой отсек-каморку.

Едва он уснул, как загремел сигнал гонга. Надо было вставать, мазаться липким желе, брить голову, возвращаться в утробу Машины…

И пришел день, когда Джули Мартин, вернее ее фантом, после очередного испытания улыбнулась и сообщила, что Ган выдержал экзамен.

— Ты заслужил сообщность. Ты готов заново родиться.

Он едва не закричал, что не хочет этого, но только закусил губу. Он хранил молчание, пока не зашипели клапаны и его не обдало холодным ветром.

Плохо понимая, что происходит, он обнаружил себя вдруг на койке. Он не помнил, как попал сюда. Знал только, что с ним не все в порядке. В воздухе витал непонятный, едва уловимый запах, за дверью кто-то шелестел одеждой, будто дожидаясь, когда Ган уснет.

Потом усыпляющий газ, подаваемый через подушку, подействовал, и Ган заснул, как мертвый.

Пробудившись, он тут же почувствовал не сильную, но ощутимую боль. Болела лобная кость, саднило кожу. Он был в палате для послеоперационных больных.

Он мог, и не прикасаясь ко лбу, сказать, что, пока он спал, хирурги провели тончайшую операцию, врастили волосяной толщины электроды в точки определенных мозговых центров. Теперь на лбу Гана блестел металлический знак сообщности.

В мозгу любого млекопитающего, кроме проводящей нервной ткани, есть особые участки, которые заведуют эмоциями, а также двигательной активностью, саморегуляций организма, сознательной мыслительной деятельностью и прочим.

Одна из таких зон — центр наслаждения. Врастите в него тончайший платиновый электрод, пустите по электроду слабый, всего в несколько миллиампер, ток, и вы получите настоящий экстаз! Дайте подопытному животному педаль, с помощью которой оно будет замыкать цепь, и животное станет нажимать на педаль, не останавливаясь, даже чтобы поесть и напиться. Оно сожжет себя удовольствием.

Разряд наслаждения, ударивший в самое существо Бойса Гана, превзошел все его ожидания. Это были одновременно осязательные, слуховые, обонятельные ощущения, дикий оргазм и дрожь восхитительного ужаса, словно на опасном повороте в головокружительных гонках — все это слилось и было усилено почти до предела. Время остановилось.

Ган плыл в бушующем океане ощущений.

Через много веков он вернулся в свое тело. Волна экстаза откатила, оставив его совершенно разбитым.

Он открыл глаза, увидел, как медработник в форме Технокорпуса отводит в сторону кабель. Теперь Ган был отрезан от радостного и восхитительного общения с Планирующей Машиной.

Смирившись, Ган глубоко вздохнул. Он снова стал обычным человеком. Теперь он понимал Дельту Четыре и готов был связать навсегда свою судьбу с Машиной. Более высокой награды не существовало, более важной цели не могло быть…

Сквозь туман, еще не совсем рассеявшийся перед глазами, он все же заметил, что лицо у медика было странно бледное, словно он чего-то испугался. Откуда-то слышались громкие голоса, и один из них показался ему знакомым.

Ган вяло поднялся, чувствуя себя выжатым как лимон. Дверь распахнулась, в палату тайфуном влетел генерал Вилер.

— Ган! — взревел он. — Ты — Дитя Звезд! Ты что наделал!

— Я? Наделал? Ничего, генерал… Я не Дитя Звезд, клянусь!

— Ах ты, дерьмо! — заорал генерал. — Кому ты врешь? Говори, что ты сделал с Планирующей Машиной?

Ган пытался что-то сказать в собственное оправдание, но генерал не дал ему и рта раскрыть.

— Ложь! — орал он. — Ты и есть Дитя Звезд! Ты нас всех погубил! Признайся же, признайся! Это ты свел с ума Планирующую Машину!