Господин и госпожа Судзуки подняли тост за здоровье Токи. Затем хозяйка взяла рюмки с сакэ и отправилась на кухню. Сохара последовал за хозяином в глубь дома.

– Вчера мы почистили потолки и осиирэ, – сказал Судзуки. – Осталось только привести в порядок татами.

Они трудились целый час, пока не сняли все циновки. Воздух наполнился ароматом тростника и призраками, которые возникали из клубов пыли и сажи. Аккуратно пропылесосив пол, они повесили на крюк, специально принесенный Сохарой, плетеные тростниковые циновки татами и тщательно вычистили их со всех сторон.

– Тряпка готова. Я уже смочила ее чаем, – сказала госпожа Судзуки, войдя в комнату с двумя чашками ароматного напитка.

Она передала мужу свернутое потрепанное полотенце, источавшее запах чайных листьев, и тут же исчезла. Мужчины неторопливо приступили к чаепитию, беседуя о сыне Судзуки, чья карьера в городе складывалась весьма успешно. Он работал в IT-компании в Токио и по вечерам возвращался домой очень поздно. Порой, когда требовалось пересмотреть всю систему безопасности, ему даже приходилось ночевать на работе.

– Жена волнуется за него, потому что у Такахары нет девушки. Он говорит, что времени на личную жизнь не хватает, но недооценивает тяготы жизни. Когда некому тебя поддержать, приходишь домой вечером, а тебя никто не ждет. Никто не приготовит вкусный ужин, а у тебя нет времени на готовку, разве это можно назвать жизнью? Он питается дрянной готовой едой из магазинов комбини.

Сохара молча кивнул.

– Мы так ждали его к Новому году, – признался Судзуки с волнением в голосе, – но в итоге пришлось опять побеспокоить тебя, чтобы ты помог с уборкой. Нам очень жаль.

– Даже если бы Такахара приехал, я все равно помог бы вам. Ему бы следовало отдохнуть.

– Это верно, – пробормотал Судзуки, склонив голову.

– К тому же, вы меня не беспокоите. Давайте я закончу, – сказал Сохара, увидев, что Судзуки собрался встать. – Присядьте, иначе вечером у вас заболит спина.

Тот ответил благодарной улыбкой.

– Кстати, господин Судзуки, я давно хотел вас спросить кое о чем.

– Конечно, спрашивай.

– Иногда я задаюсь вопросом: каким было детство на острове до появления интернета, когда в домах были только телефоны? Каким было ваше детство? Наверное, было бы интересно собрать все ваши истории и составить книгу воспоминаний жителей острова. С рассказами о детских играх, о том, каким был остров в те времена.

– Мне кажется, все бы с радостью согласились поучаствовать! – оживился Судзуки. – В детстве, говоришь? Как мы только ни шалили. Жизнь в те годы была трудной, но мы были счастливы.

Ответ на этот и следующие вопросы Сохара знал наизусть. Судзуки уже тысячу раз рассказывал ему о детстве, да и мать Сохары, которой сейчас было бы примерно столько же лет, будь она жива, любила делиться воспоминаниями и рассказами других жителей острова.

Постепенно вопрос возымел нужное действие, на которое и рассчитывал Сохара: Судзуки расслабился, и тоска по сыну уступила место радостным воспоминаниям о школьных годах, когда дети любили подшучивать над учителями. Потом Судзуки рассказал о том, как однажды, будучи семилетним мальчиком, положил два дергающихся хвоста ящерицы на руку матери, отчего та в испуге выскочила в окно.

– Хорошо, что ее комната была на первом этаже, – рассмеялся Судзуки.

Сохара слушал, слегка одурманенный ароматами чая, соломы и детских воспоминаний, и, стоя на коленях, протирал татами влажной тряпкой. Зеленый чай придавал соломе блеск и уничтожал микробы. Он трудился до восхода солнца. В полдесятого, закончив работу, Сохара незаметно приклеил к стене невидимый пластырь. В этот миг ему показалось, будто тень дочери, а не кошки, промелькнула среди зимних цветов. Он представил себе Току, гордо указывающую на пол и произносящую звонким торжественным голосом: «Мы вылечили домик!»

Супруги Судзуки проводили его в прихожую:

– Ты так помог нам, Сохара!

– Увидимся на церемонии в храме Азусавакэ-но-микото?

– Разумеется. Хасегава сказала, что зал с барабанами уже готов. В этом году мы собираемся участвовать в обходе горы, если ноги не подведут.

– Не перестарайтесь! В любом случае, праздник будет замечательным. Лучше поберегите силы для костра дзикува, песнопений и молитв. Новогодняя ночь обещает быть длинной!

Он попрощался, помахав рукой, и поехал дальше на своем грузовичке.

За рулем Сохара всегда вспоминал список предстоящих дел. Прежде всего надо починить окно госпожи Кодамы, страдающей от сквозняков. Затем он отправится к Кавабате и поможет с чисткой татами. Кавабате, хотя еще и не пожилой, приходилось самой справляться со всеми домашними делами, поскольку ее мужа направили работать на материк. Потом Сохара поедет к госпоже Канде, хозяйке единственного мини-маркета на острове, чтобы заменить листы бумаги васи на дверях сёдзи. Так, а что дальше? Ах, да. Надо подрезать сосну госпожи Нагахары. В прошлом году ее муж пытался сделать это сам, но упал с лестницы, а потом долго лежал с распухшей ногой, пока его не перевезли в больницу на соседнем острове. Наконец, вечером не забыть заехать на почту и забрать письмо у госпожи Маэды.

Загорелся красный свет, и Сохара остановился перед безлюдным пешеходным переходом. На острове светофоры были не нужны. Их установили ради детей, но не для того, чтобы уберечь от опасностей дорожного движения, а для того, чтобы дети понимали значение зеленого и красного цвета. Когда они поедут в город продолжать обучение в старших классах, то вновь столкнутся с этими загадочными устройствами, управляющими автомобильным движением. Сохара помнил, как строго его заставляли подчиняться красному свету и без видимых причин дожидаться зеленого. Тогда он решил, что определенным цветам наверняка присуще какое-то волшебство, магическая сила, проявляющаяся в чередовании красного, желтого и зеленого. Даже спустя много лет, когда он наконец понял, для чего все это было нужно, красный свет продолжал олицетворять ожидание, зеленый – облегчение, а желтый – нечто среднее.

Раздался короткий гудок, и Сохара поднял голову: соседи возвращались с рыбалки. Отец Оно сидел за рулем открытого грузовичка, а сын примостился в кузове, придерживая голубое ведро, в котором трепыхались задыхающиеся рыбы и моллюски. Сохара ответил на приветствие и одновременно заметил, что на светофоре перегорело как минимум пять зеленых лампочек. Сделав запись в разделе блокнота, посвященном техобслуживанию острова, он двинулся дальше.

Успеет ли Тока к Новому году? Дочери искренне хочется домой или поездка ей в тягость? Может быть, она возвращается только ради меня и мамы? Или все же скучает по острову?

Сохара вспомнил о сыне четы Судзуки и обо всех детях острова, чье возвращение из года в год, из лета в лето, с нетерпением ожидали родители. Интересно, когда настанет их черед и приезды Токи превратятся в чудесные, радостные сюрпризы? «Соганай-на, – печально подумал Сохара. – Такова жизнь».

Выйдя из машины, он услышал музыку, сливающуюся с голосом зимнего ветра: госпожа Кодама вдохновенно играла на фортепьяно. Она делала это каждое утро на протяжении семидесяти лет, и звуки музыки разлетались по улицам, словно сахарная пудра. Особенно это ощущалось летом, когда окна были распахнуты настежь и ноты проникали в дома вместе с благоуханием цикламенов и лилий, чьи бутоны были самыми большими в мире. Тогда жители острова начинали беззаботно напевать слова старинных песенок или просто вторить голосу фортепьяно.

Госпожа Кодама всю жизнь проработала на фабрике камелиевого масла. Каждый день, с понедельника по пятницу, она собирала заказы для отправки на материк. Сотни тысяч коробок были собраны, обернуты в пластиковую пленку и надежно скреплены скотчем. Дом, где родилась Кодама, стоял на краю деревни. Его первым видел каждый, кто прибывал на остров. Семьдесят семь лет прожила она в этом доме. Отсюда начиналась деревня и, словно дерево, тянущееся к небу, росла и поднималась вверх по склону горы.

Госпожа Кодама предавалась игре с настойчивой радостью. Она играла в тот день, когда прогнала мужа из дома, в день смерти матери и в день, когда после долгих и мучительных родов на свет появилась ее дочь. В звуковом хаосе затерялось бесчисленное множество фальшивых нот, и причиной тому было не отсутствие таланта у исполнительницы, а расстроенный инструмент. Каждый день он рисовал в воздухе новую партитуру, которая менялась сообразно переменам в мыслях и пальцах пианистки. Струны фортепьяно Кодамы искажали знакомые мелодии, превращая их в эксцентричную музыку. Жители острова воспринимали это явление так же естественно, как детские голоса по окончании учебного дня или пронзительный стрекот цикад.

– Слышишь? – говорили они.

– Кодама, – звучало в ответ.

– Интересно, что она играет?

– Что бы ни играла, все у нее звучит по-другому.

Сохара, как известно, мог починить любой предмет, но фортепьяно Кодамы трогать не стал. С годами он понял, что чинить надо не все, что ломается, и не всякая починка приносит радость. Порой новая привычка успешно заменяет старую – замок, который стал открываться определенным образом, или засорившаяся душевая лейка, которая выпускает слабую, но приятную струйку воды. В таких случаях ремонт был не просто нежелателен, он мог оказаться губительным. Сохара понимал: что ни делается в мире, все к лучшему. Даже когда нам так не кажется.

Так было и с расстроенным фортепьяно Кодамы, к звукам которого все давно привыкли. В приглушенном звучании инструмента отражалась невыразимая нежность и хрупкость острова. Ее мелодии рассказывали о кораблях, которые не могли пристать к берегу зимой, об опухшей ноге господина Нагахары, о потертых татами Судзуки, об их сыне, не вернувшемся домой на Новый год, о разбитом чайнике учителя Каваками.

Сохара долго стоял неподвижно у дома Кодамы. Он смотрел на море и ждал, пока закончится «Канон ре мажор» Пахельбеля. Когда наступила тишина, он потер озябшие руки и позвонил в дверь.