И вот мы уже третий час ехали на озеро, все в одной машине. Включая мою маму. И Лили. И обиду Лили на меня.

Я никогда не страдала клаустрофобией, но игнорировать маму, в то же самое время когда Лили игнорировала меня, было невыносимо.

Я приказала себе подумать о чем-нибудь другом, и мой мозг подчинился.

Я думала о своих руках в волосах Ника.

Я думала о том, как оставила его на той вечеринке.

Я думала о том, что с тех пор он не ответил ни на одно из моих сообщений. Вполне возможно, ему все еще нужно было попасть в высшее общество. Я была нужна ему. Я смотрела «Мою прекрасную леди». Я смотрела «Красотку». Это не делается за один раз. И если он все еще нуждался в моей помощи…

Если он все еще хотел моей помощи…

Даже если это ничего не значило, я смогла бы, по крайней мере, отвлечься от всего остального. И пусть я не придерживалась взглядов Кэмпбелл Эймс на то, как снимать напряжение и справляться с проблемами, мысль о том, чтобы снова прикоснуться к волосам Ника – снова прикоснуться к нему, – не была лишена привлекательности.

Я посмотрела на свой телефон. И принялась набирать сообщение.

«Едем на озеро. Дай знать, если тебе понадобится спутница на празднование Четвертого июля».

Я отправила сообщение, подняла глаза и увидела свою маму. Она была бы в восторге, узнав, что я переписываюсь с парнем.

От этой мысли меня затошнило.

Во скольких мужчин она влюблялась на моих глазах? Все детство я наблюдала, как ее бурные романы заканчивались тоской и разбитым сердцем. Переписки, танцы, прикосновения – это не для таких девчонок, как я.

Я отложила телефон и попыталась отключить голову. К счастью, мы добрались до домика у озера прежде, чем моя память начала мучить меня еще какими-нибудь воспоминаниями.

– Элли, почему бы вам с Сойер не занять комнату в башне? – Лилиан мастерски лишила Лили шанса выгнать меня из нашей бывшей общей комнаты.

– Лили может переночевать в моей комнате! – крикнул Джон Дэвид, хотя он стоял шагах в пяти от нас. – Все равно я буду почти все время возиться с гольф-каром в гараже. И кто-то должен отвезти меня в «Уолмарт». Мне очень много чего нужно купить! Народ, этот парад сам себя не выиграет!

– Я отвезу тебя, – вызвалась я. Подальше от Лили, подальше от мамы.

– Не утруждайся, Сойер, – сказала мне Лили. – Я сама отвезу Джона Дэвида.

Это были первые слова Лили, сказанные мне за последние две недели, и их подтекст задел меня сильнее, чем любое оскорбление. Она попросила меня «не утруждаться», потому что я не была членом семьи.

Я больше не была ее семьей.

Вид из окна комнаты в башне был все тот же. На озере уже кипела жизнь, хотя была еще середина недели.

– Завтра будет фейерверк. – Мама бросила свою сумку на одну из кроватей и плюхнулась рядом с ней. – Сотни лодок будут стоять на якоре в этой бухте, чтобы полюбоваться этим зрелищем. Уверена, Джон Дэвид с нетерпением ждет пролета F-16 [11] – после парада гольф-каров, конечно.

– И конкурса по поеданию пирогов, – добавила я, отворачиваясь от окна.

Я заметила розу, лежавшую в изножье моей кровати, и еще одну – в изножье кровати Лили. К ним прилагались конверты.

Наверняка в них были подробности о сегодняшнем вечере. Но последнее мероприятие «Белых перчаток» закончилось тем, что Лили попала в больницу, а предыдущее – обнаружением человеческих останков, и я уже сомневалась, стоило ли рисковать и открывать конверт.

– Я чего-то не знаю? – спросила мама, бросив взгляд на розы.

Нотка надежды в ее голосе подсказала мне, что она очень хотела бы знать. Она хотела, чтобы я поговорила с ней. Чтобы мы были лучшими подружками, чтобы я могла довериться ей, а она – мне.

Я не знала, зачем тетя Оливия пригласила ее сюда. Это было мое наказание за то, как я общалась с Аной, или же, узнав о неверности дяди Джея Ди, она решила, что пришло время закопать другие топоры войны?

Как бы то ни было, на самом деле это не имело никакого значения.

– Сойер, я пытаюсь. Правда пытаюсь. Просто скажи мне, что мне сделать? – сказала мама.

Вернуться в прошлое и сказать мне правду.

Но я не могла произнести эти слова. Я не могла даже подумать о них без чувства вины. Это было самое невозможное во всей этой ситуации. Не важно было, что она сделала или не сделала, что она сделает или не сделает в будущем; часть меня всегда будет считать, что это я должна все исправить.

Я должна любить ее.

– Тетя Оливия рассказала тебе, что у ее мужа есть любовница? – спросила я, умудрившись сохранить ровный тон и не поддаться бушевавшим внутри эмоциям, которые грозились захлестнуть меня в любой момент.

– Сказала. – Видно было, как она приготовилась к тому, что я скажу, что это не в первый раз или типа того.

Но я промолчала. Я устала злиться. Я не хотела причинять ей еще большей боли, чем она чувствовала.

Я вцепилась пальцами в подоконник, а потом развернулась к ней:

– А тетя Оливия не сказала, что эту любовницу зовут Ана Гутьеррес?