Крепенькая, светловолосая девочка лет пяти, держась одной ручкой за мамину юбку, другой тянулась книжку взять. Ростом она покуда стол не догнала, вставала на цыпочки и все равно ничего увидеть не могла. Шарила, водила рукой поверх детских книг, сминала мягкие обложки, ломала мне витрину.

Мама делала дочке замечания, смахивала ее руку, говорила:

— Нельзя, не смей. Это чужие книжки, дядины.

— А моя? — спрашивала девочка, и снова рука ее тянулась потрогать книжку.

— Любит книги? — спросил я маму.

— Да как вам сказать. Маленькая она еще.

Я наклонился через стол к девочке:

— Ах, как хочется книжку, правда?

Она смутилась и спряталась за маму. Затем выглянула, и, правильно решив, что здесь не очень строго, снова потянулась к книге.

Спустя минуту-другую, мы уже играли с нею в гляделки; по-видимому, в новую для нее игру. Играли оба с удовольствием.

И мама, оторвавшись от книг, обратила на нас внимание. Заулыбалась, потеплела, сама, не мешая, включилась в игру. Кому-то понравилась ее дочь, кто-то ее дочке понравился — стало быть, и ей, маме, этот кто-то уже заранее приятен. Мама развеселилась, разыгралась, благодарно на меня посматривая. И так ей самой понравилось быть участливой, открытой, внимательной, улыбаться и вместе с посторонним восхищаться собственной дочерью, что она как-то растаяла, расслабилась и, хотя (я видел) не собиралась ничего покупать, вдруг взяла и купила девочке книгу.

— Дороговато, — сказала, — ну, ничего. Пусть порадуется.

— Конечно, — поддержал я. — Пусть.

— Скажи дяде спасибо.

— Пасибо, — сказала девочка.

На меня она уже не смотрела. Прислонив книжку к спинке стола, кулачком перебрасывала страницы, показывала на картинки и что-то увлеченно сама себе объясняла.

— Вот уже и счастливый ребенок, — сказал я маме.

— И не говорите. Много ли им надо?

— Пусть радуется.

И вдруг мы услышали характерный треск. Мама метнулась вниз и резко сдернула с пола девочку — малышка села на пол, чтоб удобнее смотреть книгу.

— Что ты наделала? — Оказывается, девочка листала-листала книжку и, заигравшись, разорвала. — Что ты наделала, я тебя спрашиваю? — мама была в ярости. — Негодяйка!

Она больно шлепнула дочь сначала по попке, потом по спине, потом по лицу. Девочка заплакала — визгливо, перепуганно, громко. Маму теперь было не узнать. Злая, грубая, некрасивая, жестокая. Не глядя швырнула мне на стол обрывки книги, поддернула к себе за руку дочь и, остервенело шлепая ее и крича: «Негодяйка! Ах, ты негодяйка такая!», поволокла ее, зареванную, обкричавшуюся, к эскалатору.