Вернулся Колобков спустя два дня.

Подходя к даче, он был уверен, что Дамка лежит под скамейкой и ждет.

Однако под скамейкой ее не было. Не было ее и вообще нигде на участке.

Колобков расстроился, огорчился — неожиданно для самого себя. Он вовсе не предполагал, что не хочет, чтобы ее вдруг не оказалось под скамейкой.

В течение дня Колобков часто выходил из дома и смотрел, не пришла ли.

А вечером развел костер. Но и огонь что-то не успокаивал. Не возвращалось равновесие, ушло и не возвращалось. Одиноко сделалось Колобкову и непривычно тягостно. Сидел, пусто смотрел на огонь и печалился. «Странно, — поймал он себя на мысли, — пожалуй, впервые одиночество мне в тягость».

И тут услышал треск сучьев, шорох в траве, приближающееся учащенное дыхание — из темноты летела к нему Дамка.

Как же он этому обрадовался! Она лизнула ему руку и легла, как всегда, у его ног.

Колобков положил в, костер дров и начал подробно и обстоятельно рассказывать ей, зачем ездил в город. Какие у него там были дела и прочее.

На следующее утро они отправились в магазин за покупками.

Проезжая вдоль пруда, Колобков остановился и слез с велосипеда. Ему пришла в голову идея искупать Дамку, а то она слишком уж сильно пахла. Он бросил в воду палку и приказал: «Фас! Вон он! Фас! Возьми!» Дамка, однако, не понимала, что от нее хотят. Колобков бросил другую палку и опять сказал: «Фас!» Потом бросал еще и еще, пока это ему не надоело и пока не понял, что это бессмысленно. Тогда он взял Дамку на руки и зашвырнул ее подальше в пруд. Она вынырнула и испуганно поплыла к берегу. Вышла, тряхнула шерстью, разбрызгивая застрявшие капли, и боязливо отошла от Колобкова в сторону. Он решил, что одного раза мало, она еще грязная, и хотел бросить ее еще, но она отбегала, не давала взять себя в руки. Бегать за ней, как мальчишке, Колобков посчитал для себя обидным и, неприличным. Сказал: «Ну, пеняй на себя», — и сел на велосипед. Только он сел, она тотчас оказалась у переднего колеса. Он слез, чтобы взять ее в руки и зашвырнуть как можно дальше в воду, но она отбежала. Он показывал, что садится на велосипед, она возвращалась, слезал — она убегала. «Дурочка, — сказал Колобков и поехал. — Воду надо любить. Без воды мы бы все давно запаршивели от грязи и умерли».

На обратном пути из магазина Дамку неожиданно окликнула девочка лет восьми. Дамка аж взвизгнула от радости и помчалась к ней сломя голову. Девочка присела ей навстречу, обняла подбежавшую Дамку, как старого, доброго друга.

Потом они стали играть. Колобков стоял на дороге поодаль, не снимая ноги с педали велосипеда, и напряженно смотрел, чем все это кончится.

Девочка поиграла с Дамкой, поговорила, и они вместе ушли в сторону леса. Даже не оглянувшись на Колобкова.

Вернувшись на дачу, Колобков в сердцах наподдал пустую миску, из которой Дамка обыкновенно ела, и ногой разворошил постель, устроенную специально для нее из сухих листьев, газет и старых тряпок. Его душила ревность. Чувство это было для Колобкова незнакомое, и такая в нем была сила и острота, что унять, подавить в себе это чувство ему было покуда невмочь. «Кормил, поил, а она? — сердился он, шагая в своей комнате из угла в угол. — Ну, неблагодарная! Берегись!»

Еще два дня, субботу и воскресенье, Дамка не появлялась. В понедельник утром пришла и как ни в чем не бывало легла под скамейку.

К этому времени Колобков уже сообразил, что на выходные дни приезжали ее бывшие хозяева. Наверное, одни из многочисленных бывших хозяев. И вот теперь уехали. А она осталась и пришла. Она всегда остается.

Подумав хорошенько, Колобков оправдал ее и простил. И обиду свою и ревность в себе победил. Он не собственник, и прав у него нет на нее никаких. Она свободна и вольна выбирать себе любого хозяина. Тем более временного хозяина, который может уехать и приехать, когда ему вздумается. Он ведь тоже вынужден будет уехать. А она останется, потому что здесь ее дом, хотя дома своего у нее, как видно, нет. Несправедливо. Свой дом должен быть у каждой собаки, и она тоже хочет, чтобы он у нее был. Она надеется, что он у нее когда-нибудь будет, причем здесь, в этом месте, где она, наверное, родилась и выросла и где хотела бы жить. Поэтому она всегда остается. Ее бросают люди, которых она успела полюбить и с которыми она связывает надежды когда-нибудь иметь собственный дом, а она остается. Они ее бросают, потом, может быть, возвращаются, и она их прощает. Ждет долгую трудную зиму, а потом они возвращаются, и она их прощает. У бездомных собак большая душа и незлопамятное сердце. Истерзанная больная душа и огромное любвеобильное сердце.

Колобков покормил ее, и они пошли гулять.

Однажды в лесу они набрели на картофельное поле. Здесь Дамка стала охотиться на полевых мышей.

Они теперь часто сюда приходили. Колобков помогал ей. К этому времени картофель выкопали и увезли. Земля была рыхлой, ослабшей после родов.

Учуяв мышь, Дамка рыла передними лапами нору, всовывая в глубь отверстия морду, а задними лапами выгребала и отбрасывала из-под себя землю. Время от времени трясла потешно головой, сбрасывая налипшие песчинки, фыркала, чихала и недоуменно и вопрошающе смотрела на Колобкова. Это было очень смешно. Колобков стоял возле и наблюдал за ней и иногда носком ботинка помогал ей отваливать большие куски земли.

Охотник Дамка была никудышный, но как-то все-таки умудрилась поймать мышь. Всего один-единственный раз, однако Колобков с тех пор перестал ходить с ней на картофельное поле. У него пропало желание охотиться с Дамкой на мышей, потому что оказалось, что это совсем не смешно. Она поймала мышь и не стала есть. Проста задушила и бросила. Она не от голода охотилась. Ее увлекал азарт охотника. Только сам этот процесс. Всего-навсего. Не больше. И Колобков не желал быть участником столь варварского развлечения.

Как-то, гуляя по лесу, они встретили лосей. Их было двое. Они стояли прямо на тропе, по которой Колобков шел с Дамкой, и, задрав морды, сдирали кору с молодых придорожных сосен.

Колобков остановился и завороженно смотрел на эту удивительную картину. И ему было страшно, и хотелось убежать. Дамка присела у ног Колобкова, заглядывая ему в лицо. Он сказал:

— Фас! Возьми! — И она бросилась вперед и отважно залаяла.

Лоси нехотя скрылись в чаще леса. Поступь их была надменно-красива.

«Дожил, — усмехнулся тогда про себя Колобков. — Защитник выискался».

Да, теперь им было очень хорошо вдвоем. Они научились понимать друг друга.

Колобков привык к Дамке. И не хотел, чтобы отпуск кончался. «Ну, почему так устроено в мире, что все непременно когда-нибудь да кончается? Почему?.. Это же, по меньшей мере, бессмысленно».