Анна Егора обедом кормила, когда Клава Семенова, пробегая улицей мимо, крикнула им в растворенное окошко, что Веснушкина, мол, такая-сякая, сгорела.

— Мать честная, — всполошилась Анна. — Лизавета, чумная наша. Да у нее ж никого нет.

Тотчас оставила Егору прислуживать, торопливо оделась и побежала на другой конец поселка, где жила Елизавета Веснушкина.

Вернулась и Егору говорит:

— Непутевая, совсем из ума выжила. За козами в лес пошла, а в избе на керосинке разогревать оставила. В сенях, сказывают. А рядом сено, сухо. Ну и полыхнуло. Вернулась, коз привела, а там ни двора, ни сеней, ни крыши. Одни головешки торчат.

— Значит, все-таки потушили.

— Соседи. Корней даже опалился, все лез, старался, чтоб на них не кинулось. А Лизавета, Егор, ты бы видел, как переживает. Искричалась вся, в голос плачет и об ограду головой стукается.

— Еще бы. Жалко небось.

— Чего ж теперь-то? Уж все отгорело. Чадный дымок да этак чу-у-уть жарком тянет.

— Известно, нечего, — равнодушно согласился. Егор.

— Вот и я говорю: раньше думать надо, голова садовая. А сейчас уж скорей подхватывайся да не мешкая стройся наново.

— Правильно ты говоришь. Так и надо.

— Ох, Егор, если б ты видел, — запричитала Анна. — Беда какая. Горе. Совсем нищенка. По дворам пошла, просит. Надо б нам ей помочь.

— Поможем. Как ни помочь.

— Деньгами бы вперед надо.

— И что ж. И деньгами можно, — согласился Егор; он прямо сидел на лавке, вот уже третий час не шевелясь и не трогаясь с места, и неотрывно смотрел через окошко на улицу; на подоконнике перед ним лежали папиросы и спички, и он, когда мысли его почему-нибудь прерывались, брал ж закуривал. — Тут мне с седьмой дачи пять целковых вынесли — дрова им на топку привез.

— Ну, Егор. Пять рублей разве деньги? Сам знаешь, сколько построиться стоит.

— Не мы одни. С миру по нитке, вот и выйдет.

— Ой, вряд ли. Скандальная она, дерзкая — скольких людей ни за что обидела.

— Ну, народ у нас не злопамятный.

— И пенсия у нее, сам знаешь, смех один.

— А это не наша печаль. Сама прошляпила. И в совхоз ее звали, и на стекольный завод не пошла, заупрямилась. Что ж теперь горевать?

— Безмужняя она, Егор, пустая. Обижена жизнью-то. Все думала, со зла ей люди советуют. Не было у нее в ту пору Егора своего.

Егор смягчился, услышав такие слова о себе.

— А сколько хотела ты?

— Да рубликов по двадцать, думаю, все надо дать. Ты двадцать да я двадцать.

— Куда хватила. По двадцать. Больно жирно.

— На погорелое место ведь. Тут скупиться — грех.

— Не, Нюр, много. С такими подарками сами на воду сядем.

— Не жмись — грех, говорю.

— Болтаешь. Какой к свиньям грех, когда сами еле поворачиваемся?

— Ну, воля твоя, — огорчилась Анна. — Поступай как знаешь. А я третьего пенсию получу, да и снесу ей. Аккурат сорок.

— Не глупи. Как потом месяц целый жить?

— А ты у меня на что? — шутливо сказала Анна. — Вот и подсобишь. Получку твою растянем, винца другой раз не купим, глядишь, с голоду и не помрем. Может, ты еще какому дачнику дров свезешь.

— Слабый я что-то сейчас, Нюр. Устаю прежде времени. Нет, не совладать нам без твоих.

— Беда ж, Егор — о чем ты толкуешь? Несчастье у человека, а ты торгуешься. Надо и сил подобрать, раз такое приключилось.

— Да где их подобрать, сил-то, коль нету?

— А оттуда и подобрать, — сказала Анна, выходя в сени. — Из нету.

Оставшись один, Егор закурил. Он был недоволен. Не пришли к согласию. Анна воспротивилась, грозила ослушаться. Разве он против того, чтобы помочь? Вовсе нет. Но и так тоже нельзя помогать, чтоб потом самим просить. «Нагляделась, наплела сорок рублей. Где я их возьму, когда мочи нет с лавки встать?»

Сильно сдал Егор в эту осень. Напала на него непонятная лень — вот уж скоро тридцать лет, как наблюдал он за отведенным участком леса, дело это считал достойным и важным, любил и исполнял с рвением — и вот что-то разленился. И сам не понимал толком, что с ним. Выйдет в лес, и хорошо ему, все родное кругом, душе созвучно, и погуляет так, побродит, а потом сядет где-нибудь на пенек или упавшее дерево и задумается. И спроси его вдруг, о чем сейчас думает, сказать не сможет. Так, обо всем и ни о чем — о родной деревне, что немцы сожгли, о колхозах, о молодости, о любви, об Анне, думал и о послевоенном времени, о поселке, где жить пришлось — вроде не город и не деревня, а вот осели прочно — о людях теперешних, изменившихся, не таких открытых, как прежде, о молодежи, про которую никак сообразить не мог, чем живет, и еще о многом мелькнет ему, пока сидит — о том, что стар стал и скоро уйдет, что жизнь прожил, а главного в ней вроде и не распознал, не понял. И посидит так, и встанет, и чувствует, что ноги ослабели и руки, и голова тяжелая, и скучно, и на душе как-то тягостно… Стал Егор подумывать на пенсию уйти, как Анна, потому что больше всего другого хотелось ему теперь ничего не делать, на лавке в избе посидеть, в окошко поглядеть. Томила его усталость непонятная, и всякий раз в лес он теперь уходил с неприятностью, понуждая себя, пересиливая…

На другой день с утра зарядил нудный обложной дождь и сыпал без остановки два дня и две ночи. Анна по хозяйству хлопотала, за скотиной ухаживала, и о давешнем разговоре насчет Веснушкиной, может, раза два всего и помянула, больше все про себя вздыхала. А Егор полные дни у окна просиживал — следил, как под дождем лужи растут и ручьи полнятся.

На третий день, как дождь перестал, Анна пошла к Елизавете.

Вернулась и говорит:

— Дождь лил-пролил, а у нее и крыши нет. Куда прячется? Кто ее, растрепу такую, в избы к себе пускает?

— Кто-нибудь да пускает, — нехотя отозвался Егор.

— Какая она, право, непутевая, глупенькая, — сокрушалась Анна. Того и гляди, снег скоро, зима, надо и тес везти и плотников звать, а она все со своими козами. — И вдруг резко, неожиданно, так что Егора от окна дернуло, попросила: — Поможем ей, а, старый? Там у нее на огороде картошку головешками завалило — видно, когда тушили, ну и побросали куда попало. Так хоть откинуть ей, а? А то не достать картошку-то. Что она тогда зиму есть станет?

— Ладно. Откинем, — против воли согласился Егор.

— Вот спасибо. Собирайся тогда. Пойдем.

— Это что ж? — обомлел Егор. — Прямо сию минуту, что ли?

— Ну да. Спешить же надо.

— Куда спешить-то, не пойму никак?

— Удивляюсь на тебя. Все уж давно откопали, в погреба поссыпали, мороз того и гляди хватит, а у нее еще и не подойти к ней.

— Все равно, Нюр, погодим давай. Денек-другой. А ужотко сходим. У меня что-то от погоды в спину вступило. Ломит.

— Спину ему ломит, — сказала Анна. — А ей небось есть нечего.

— Ну, давай, Нюр, завтра. Полегчать должно — вон вроде и на дворе разгуливается.

— Завтра к ней плотники обещались, сама я за ними к Ване Стягину бегала. Вот как начнут, нам там вовсе будет не подойти.

— Невмочь, Нюр. И впрямь невмочь.

— Слазь с лавки-то, слазь. Знаю я тебя. Как ноги спустишь, так спина и пройдет.

— Завтра бы, — вымаливал Егор, а сам между тем резкий отпор в себе берег, удерживал. — День терпит.

— Говорю же, нельзя завтра.

И тут Егор не сдержал себя, сорвался:

— Что мне теперь, помирать туда идти, что ли?

— Вот ведь как заорал резво, — заметила Анна. — А твердишь, хворый. У хворых голосок сухонький, слабый.

— Да ты кого, хочешь из себя выведешь.

— Гляньте, вывела я его, — подразнила Анна. — Так идем или нет?

— Не могу я. Сил нет, — опять виновато, жалобно заговорил Егор. — Давай немного переждем.

— Ну и сиди, черт толстозадый, — рассердилась Анна. — Я и без тебя управлюсь. Одна. А ты сиди, сиди. Увалень, лежебока. Даст бог, чирей себе насидишь.

И пошла из избы.

— Стой, — Егор, кряхтя, поднялся с лавки, прошел в носках к порогу и медленно стал натягивать сапоги. — Иду я. Не видишь? Иду.

Веснушкиной дома не было.

Войдя вслед за Анной в калитку, Егор закурил, с кислым прищуром окинул горевший дом, хмыкнул, и медленно пошел вдоль ограды. Со вниманием осмотрел кусты малины, два чахлых с виду сливовых дерева, потом больную яблоню. И вконец осерчал на хозяйку — даже вид погибшего дома не так печалил его сейчас, как эти деревья и кусты в небрежении. Он еще постоял, посмотрел, затем подошел к дому и поднялся по сизо-черному крыльцу вовнутрь.

Пол в сенях наживили, поклали свежие доски, чтобы можно было пройти. Той стены, что отделяет двор и сени, теперь совсем не было, и прямо с прихода виднелся дальний угол завалившейся ограды. От козьего закута уцелели лишь два столбца, тут было постлано сейчас свежее сено. Наверху, над головой, в путаных перечерках обуглившихся стропил и провисших тесин крыши бежали серые тряпки облаков… Егор шагнул в горницу. Судя по всему, горел двор, а горницу лишь лизнуло поверху; теперь здесь сквозь образовавшиеся щели в потолке сочился мутно-белый день.

Прежде Егор у Веснушкиной никогда не был, и сейчас, даже при сострадании к ее несчастью, не мог заставить себя простить ей такую безалаберность в хозяйстве.

На сыром полу стояли корыто, тазы и ведра, по края заполненные стоками пошедшего накануне дождя. Кровать не прибрана, раскрыта, скомкана, на ней и на лавке, на полу, на столе, повсюду валялись кое-как одежда и мелкие вещи. Егор осмотрел и печь, опору избы, и опять от досады покачал головой. Кирпичи под духовкой выбились и гуляли, тяга нарушилась, дымно ей, когда топит, да и с лица печь была обшарпана, облуплена, застлана копотью — не белилась, должно быть, лет пять кряду. И стены, кое-где заклеенные обрывками газет, обоев, журналов, а где и вовсе голые, до невозможности были грязны и запущены. Даже молельное место было убого, кинуто. Угол весь отсырел, тут ударяло запахом плесени. Иконка Параскевы Пятницы обросла пятнами воска и жира и была обсыпана мохнатой годовалой пылью. Лампада в паутине и висела на сцепленной из разных кусков кривой проволоке, накинутой на крупный ржавый гвоздь, который под рукой Егора легко подался из гнезда…

Раньше чем покинуть дом, Егор вынес во двор корыто, тазы и ведра, вылил из них воду и поставил пустыми на прежнее место.

Анна между тем продолжала носить и складывать у ограды горелый лес.

— Говорила откинуть надо? — без желания спросил Егор. — Где?

— А вот, — с охотою пошла доказывать Анна. — Вот тут бы. Тут у нее картошка завалена.

Картофельные грядки едва угадывались на глаз — умятые, разъехавшиеся, сравнявшиеся по уровню с вытоптанной дорожкой; они словно прятались под грудой наваленных жженых досок и приталенных огнем бревен. Егор, кряхтя, стянул телогрейку и, проклиная себя, стал носить. Сложил возле сливового дерева аккуратный штабель, закрепил его, чтоб не осыпался, кольями. Потом помог Анне доложить мелочь и, закончив уборку, с устатку, от души выругался.

— Не бранись, черт, — весело отозвалась Анна; улыбающееся лицо ее выдавало, что она рада и благодарна ему за работу. — Убогой да сирой помочь, — зачтется. Здравствовать будешь. И на лавке время провожать будет тебе еще разлюбезнее.

— Ладно, разлюбезнее. Пошли.

Они направились уйти, но тут в калитку вошла сама Веснушкина с вязанкой сена за спиной. При виде нежданных помощников она охнула, остановилась, краем глаза, но цепко и зорко, приметила, как убрали участок, и, опять охнув, пошла корявой походкой мимо — через крыльцо в порушенные сени.

Анна повернулась за ней следом.

— Слышь, Лизавета, — говорила в спину. — Коз-то отдала бы в стадо. Все б полегче.

— Сиди уж, в стадо. Советчица нашлась.

— Если чего нужно, ты не стесняйся, скажи. Всегда поможем. Вон Егор у меня прямо рвется что-нибудь для тебя сделать…

— Нюрка! — крикнул со двора Егор. — Поди сюда, живо!

— Да иду, — отмахнулась она. И Елизавете, тишком: — Ужотко опять прибегу. Не переживай.

Егор нервничал — стоял, курил, переминался. Анна подошла и прислонилась к его плечу.

— Спасибо, муженек. Век тебе этого не забуду.

Егор отстранился и пошел за калитку. Анна, улыбаясь чему-то своему, покорно поплелась за ним.

Веснушкина была женщина шестидесяти с небольшим лет, одинокая, бедная и такая неряшливая и неорганизованная, такая обидчивая и по-пустому задиристая, что редкий человек в поселке не сторонился ее, не избегал. Она никогда не была замужем, и даже близкой, пусть краткой, но радостной связи, судя по всему, не изведала. Ее довольно покидало по свету, прежде чем она осела в этом поселке, и, наверное, растерялись где-то родные ее и близкие, потому что никто из соседей не помнил, чтобы когда-нибудь Веснушкиной приносили письмо или вдруг объявлялся кто-нибудь ее проведать. И сейчас, в старости, растратив за свою заполненную беспрерывными мелкими хлопотами жизнь, здоровье, сноровку, память, никем не призретая и никого не призревшая, Веснушкина доживала свой век без желания, в пустоте и внутренней безладице, изверившись и осердившись на весь белый свет.

У нее было изможденное, морщинистое, безгубое лицо, нос чуть набок, брови разные — одна прямая, полоской, а другая в виде островерхой дужки, что придавало всему лицу комическое выражение, делало его ненатуральным, масочным. Глаза маленькие, разные, выцветшие, бегающие. На крепкой мужской спине ближе к левой лопатке выделялся натруженный взгорбок. Ходила неуклюже, сильно переламываясь из стороны в сторону, но передвигалась быстро. В любую погоду зимой и летом постоянно была одета в грязный светлый плащ с чужого плеча, подпоясанный солдатским ремнем, ходила в резиновых сапогах, на голенища которых низко нависали с колен портчины мужских лыжных брюк.

Анна теперь постоянно, в иной день даже по нескольку раз, навещала Веснушкину, не оставляла без помощи — то продуктов, то вещей отнесет, то кого-нибудь из поселковых мужиков работать созовет, и сама там же… И Егору от нее спасу не было — то ей тес погрузить на машину надо, то ограду поднять, то закут поправить, ровно без него некому. А сельсовет? А комсомольцы-добровольцы? Э, да что там… И хотя умом понимал Егор, что поступает она правильно, как положено человеку, когда другой в беде, однако все равно на нее сердился и горькую обиду держал. Так неспокойно ему было и нехорошо, когда она приставала, таким безвинно виноватым он себя чувствовал, что стал все чаще терять над собою управу, не сдерживался, срываясь порой на грубость и постыдную брань. И ничего тут поделать с собой он не мог. Хотелось унять ее, усмирить, заставить дома сидеть и себя слушаться. И оттого, что не получалось так, как ему хотелось, Егор пуще нервничал и злился. «Что ж это за напасть за такая, а? Прямо истерзала всего, издергала… Когда ж этому конец-то будет?» В особенно горькие минуты он уже стал думать, что Анна на старости лет переменилась к нему, перестала понимать, что с ним, не видит, не слышит и знать ничего не хочет, кроме своей Веснушкиной. Прежде смирная была, уступчивая, согласная, а тут вдруг наперекор пошла… Сколько лет вместе, душа в душу, без слез и оговоров, а тут ровно одержимая сделалась, все равно как бес в нее вселился — притворный, неотличимый от праведности — бес сердоболия…

— Егор, — как-то в очередной раз подкралась к нему Анна, — Ей бы картошку вскопать. Пропадет ведь. Подсобим, а? — Егор, услышав, что она опять с тем же, молча ступил с лавки на пол; на лицо его набежала хмурь. — Там ее картошки-то, ты же видел, и всего ничего, — осторожно продолжала Анна, стараясь хоть тоном не гневить его, умягчить. — Мы б ее с тобой мигом. В двое рук-то.

— Отдыхаю я, — мрачно сказал Егор и зашагал в носках вдоль стола, нарочно не глядя на Анну. — Утомлен.

Анна, помолчав, еще попыталась:

— На дворе дождь собирается. Ну как хлынет да зарядит на неделю?

— Известно, хлынет. Зачем под дождь-то идти? Соображаешь?

— Успели бы. Вдвоем бы, может, прежде дождя управились.

— Я тебе сейчас управлюсь! — вдруг взвился Егор. — Я тебе сейчас управлюсь, чертовка! Что — взялась мучать, да? До каких же пор ты меня терзать будешь? Да что ж это за жизнь наступила?.. Ну, Нюрка! Дождешься ты у меня. Вот помяни мое слово, прибью, будешь цапать. Раз ты простого языка не понимаешь.

От его угроз и крика Анне только вольнее сделалось.

— Ох, Егор, — сказала со вздохом. — Видно, и впрямь ты пустой человек. Нет у тебя души к людям. Не любишь ты их.

— Я тебе сейчас дам не любишь! — подскочил Егор. — Как это не люблю, когда все ко мне… с уважением!

— Лукавый ты. Не разглядели тебя хорошенько. Притворство одно.

— Дуреха ты слепая! Болтушка!

— И что ж. И какая есть. А правду давно тебе таила высказать.

— Правду? Правду, говоришь? — Егор подступил к ней вплоть. — Ну, Нюрка! Допрыгаешься ты у меня. Я тебя сейчас… и впрямь из дома погоню. А ну!.. Пошла к чертям отсюда, балаболка! Выметайся, говорю! К придурке своей, к горбатой! Чтоб духу твоего здесь не было!

— Разошелся-то, как молодой. Так я тебя и испугалась. Жди.

— Проваливай, говорю, лучше подобру-поздорову, а не то… силой выпихну!

— Тебе же спину ломит? Тебе же невмочь картошку копать?

— Ну, язва. Сейчас. Погоди у меня. Ты у меня ступеньки поскребешь, сейчас. Из луж у меня похлебаешь. Досыта, — он впопыхах натягивал сапоги. — Сейчас стартанешь у меня. Сейчас.

— Давай, давай, — поддразнивала Анна. — Смотри не перепутай сапоги-то. Забыл небось и одевал когда.

— А ну! — выпрямился Егор. — Поди сюда, живо!

— Лечу!

Она проворно увернулась от его рук, отбежала к окну и встала через стол от него. Егор пошел вокруг стола за ней. Она от него. Он за ней. Она от него — да со смехом, с едкими замечаниями. Егор, не поспевая за нею, бранился. Они кружили так, покамест оба не устали. Анна сама далась ему, остановилась перед ним — разгоряченная, улыбающаяся. Егор же пуще распалился. С ходу ухватил ее за ворот платья, грубо развернул от себя и стал выталкивать к двери. Анна удивилась, через плечо бросила ему: «Ты что, старый, никак сбрендил совсем?» И заупрямилась — изо всех сил теперь упиралась ногами, не поддавалась, а он все пихал и пихал, и тогда она рассердилась, позабыла себя, вывернулась и с размаху треснула его рукой по лицу.

Егор опешил. Не ожидал. Удар пришелся в переносицу, даже в глазах помутилось; он опустил голову на грудь и помотал ею из стороны в сторону… Немного отошел, опомнился. Лицо его сделалось враждебным, злым. И он пошел на нее с желанием отомстить, ответить тем же. Но ударить не мог, не пускало внутри. Толкал, толкал ее вон, сначала в сени, потом на крыльцо, и дальше с крыльца к ограде. Анна уже не смеялась. Отмахивалась от его рук, сопротивлялась, как могла, дышала теперь тяжело, прерывисто, и от бессилья, оттого, что он брал верх, стала браниться, кричать, обзывая его последними словами: «Скупердяй! Жмот! Мешочник! Несчастному человеку денег пожалел!» Егор вытолкал ее на сырую улицу, и здесь Анна принялась кричать еще громче, истошно, словно из последних сил, а Егор, набычившись, все толкал и толкал, рывками, в грудь, не помня себя… На шум потянулись любопытные — соседи и все, кто случился близко, около. Подходили несмело, останавливались и стояли, не веря своим глазам. Неужели это Егор с Анной? За столько лет не слышали, чтоб слово громкое или обидное было между ними сказано, и тут вдруг такое. Что ж это произойти могло, чтоб до драки рассорить?..

И стояли так и качали головами, покуда Клава Семенова, пришедшая на крик, не вмешалась. Она решительно, по-мужски отняла у Егора обкричавшуюся Анну и увела к себе в дом.

На следующее утро Анна, поблагодарив Клаву за ночлег, не заходя к себе, побежала напрямик к Веснушкиной. Была расстроенной после вчерашней ссоры с Егором и разбитой, вялой — всю ночь проворочалась, не спала — а как пришла, да увидала, что у Веснушкиной работа кипит, так и возрадовалась. Иван Стягин привел наконец с собой плотников, кроме себя еще четверых, и сейчас они дружно стучали топорами, молотками, пилили, втаскивали наверх, на крышу, где, стоя в рост, распоряжался Иван, обструганные, обмеренные бревна.

— Здравствуйте, мужички!

— А, теть Нюр, — отозвался Иван. — Здорово.

— Спасибо, Ваня, что не забыл обещание. А сама-то где? Хозяйка?

— Да тут вертелась. Не знаю.

— Вот растяпа старая… Вань! Чем помочь?

— Не надо, теть Нюр. Отдыхай. Без тебя справимся.

Но Анне тошно было так стоять, без дела. Осмотрелась она и приглядела себе работу — стала носить тес из-за ограды к дому, поближе к плотникам. Доски намокшие, тяжелые, насилу справлялась одна. Несла, а про себя ворчала на Елизавету, что в такое горячее время опять из дому скрылась; да и носить все б полегче вдвоем.

Скоро она совсем упрела. Бросила. Присела на бревно отдохнуть. Жарко, платок с головы скинула. Похвалила мужиков:

— Вот молодцы, ребята. Как у вас споро выходит.

— Теть Нюр, — крикнул ей сверху Иван. — Я слышал, ты Егора своего отлупила?

Анна тотчас потупилась, сникла.

— Грешна, Ваня. Верно, стыдно вспомнить. Побились мы.

— А за что ты его отдубасила?

— Заслужил, значит. Без дела не тронула бы.

— А он, говорят, обиделся, знаешь? Бабы судачат, на развод поехал подавать. С утра видели его. Туча тучей.

— Ну, Ваня. Он сам себе голова. Пусть, если так.

— Вот возьмет и насовсем от тебя сбежит.

— Не сбежит. Это с усталости у него. Пройдет. Образумится.

— Ну, а вдруг? — с улыбкой, развлекаясь разговором, пытал Стягин. — Что тогда делать станешь? Одной на старости лет…

— Да уж чего хорошего.

— А ты, я смотрю, не грустишь. Уверена.

— С людьми я, Ваня. Не пропаду. Про какую ты грусть говоришь?

А Егор, поднявшись чем свет, оделся по-воскресному, жевнул всухомятку что с вечера в доме оставалось, выкурил папиросу и с тяжелым сердцем пошел в свои любимый лес. Бабы, знавшие про вчерашнее, провожали его с интересом, строя догадки, что теперь дальше будет, а он шел, не обращая на них внимания, и дорогой думал: «Ударила. Рука поднялась. Дожили. Другим душу отдает, а меня можно и по мордасам». Егор все решить не мог, как ему теперь быть. Просто так, без вмешательства все это оставить он никак не хотел. «Разводом ее пригнуть разве?.. Да нет… Не солидно, смех один… Или к брату укатить на недельку? Пускай тут без меня прочухается». Он медленно шел краем леса, любуясь сочной желтью редеющей на деревьях листвы, облысевшими серыми взгорками, разбегающимися по сторонам, разползшимися после дождей суглинистыми тропами, делящими лес на длинные кривые улицы и уютные переулки… На поляне у пруда он прилег на выжженную сухую траву под высокой плотной елью. Закурил…

Вышли к пруду отдыхающие из соседних дач — женщина и двое молодых мужчин с собакой. Искупали собаку, посмеялись. Ушли.

А Егор сидел, и курил, и думал. И досадно ему было, устало и одиноко…

Теперь не от дач, а из лесу вышла на поляну женщина. Она была в светлом плаще и шла, переламываясь из стороны в сторону, ведя на привязи послушных коз. Егор узнал Веснушкину. Она прошла близко возле него, но не остановилась, не поздоровалась, лишь скользнула по нему цепким взглядом и торопливо отвела глаза.

Егор поднялся и скорым шагом нагнал ее.

— Здравствуй, Лизавета.

Она не ответила. Не сбавляя шага, поддернула ближе к себе коз и покосилась на Егора с откровенной враждебностью.

«Ишь, дрянь какая, — рассердился Егор. — Ей помогают, из-за нее, паразитки, чуть семья не распалась, а она еще нос воротит… И носит же земля нелюдей».

Они шли молча по исполосованной телегами лесной дороге — Егор вдоль одной колеи, Веснушкина вдоль другой.

«И куда я с ней прусь? Зачем?»

Вскоре лес кончился, показался край поселка.

Егор спросил:

— К тебе нынче плотники обещались. Пришли?

— Заявились, дармоеды. До снега дотянули.

— И Анна у тебя небось? Помогает?

— Откуда мне знать? — раздраженно сказала Веснушкина. — Делать ей нечего. И ходит, и ходит. Блаженная она у тебя какая-то, — подняла на Егора глаза и едко, с недоброй усмешкой спросила: — В святые, что ль, метит?

Он пожал плечами.

Опять замолчали. Теперь шли по поселку, сворачивая из улицы в улицу — к пепелищу. «Ну и приду, — грустно, потерянно думал Егор, шагая обок Веснушкиной, — и чего?.. И сам не знаю… Помиримся, наверное. Может, и подсоблю, и поделаю что. А потом?.. Пустое все. Против воли, против сердца ничего не хочу… А как устоять?.. Нет, видно, уж не совладать мне с нею, не совладать. Одолеет она меня… Что ж это такое в душу-то вкралось, что ни силы, ни стойкости прежней теперь во мне нет? Что ж это за хворь за такая, что ровно все изнутри повыела, а я и не помню, как и когда?»

— Вон, — сказала Веснушкина. — Твоя сердобольная. Вместо меня там командует.

Егор посмотрел вдаль, вдоль улицы, и увидел у калитки возле пепелища Анну. Она навстречу им приветливо махала платкам.

— Ох, Лизавета, — упавшим голосом сказал Егор. — Когда ж это все у тебя кончится?

— И не говори, — вздохнула Веснушкина. — Сама умаялась, дожидаясь.