Вечером заскандалили. Соседи дружно Софью ругали, требовали возмещения и еще чтоб Ефросинья Капитоновна больше у них не жила.

Лишь мама Игоря одна защищала Ефросинью Капитоновну и Софью. Говорила, если вы такие бессердечные, я готова сама все исправить за свой счет.

Но ее плохо слушали. Сами говорили.

Горячо спорили. Долго.

А потом, когда устали и ужинать разошлись, Софья, разгоряченная, стала брату звонить. Телефонный аппарат в коридоре стоял, общий.

— Мать забирай, — сразу сказала.

— Среда только. Ты чего?

— Все равно. Она тут квартиру сожгла.

— Совсем? Или что-то оставила?

— Выгоняют ее. Соседи.

— Не имеют права. Она твоя мать.

— Между прочим, и твоя тоже.

— Уговор, сестрица. Неделя. В воскресенье возьму.

— Будь человеком, Коль. У тебя хоть квартира отдельная.

— Да брось ты нюни пускать. Всем тяжело.

— Какой же ты сын, — рассердилась Софья.

Коля сказал:

— Потише на поворотах.

— Знать тебя не хочу.

— Это пожалуйста.

— Вот сейчас возьму и привезу ее к тебе.

— Не выйдет. Запрусь и не пущу.

— Не пустишь, да?

— А чего мне? Уговор дороже денег. Не пущу.

— Ну я ее тогда на вокзале брошу.

— Бросай.

— И не стыдно тебе, да? Сын называется.

— Ладно стыдить-то. Тоже мне нашлась.

— Ну все, Коля. Не проси теперь, чтоб Антип тебе ботинки чинил.

— Напугала. Тогда и ты не проси, чтобы моя Машка тебя к зубному устраивала.

— Ох и гад же ты все-таки. Ох и гад.

Коля сказал:

— Сама не лучше, — и трубку повесил.

К этому времени Ефросинья Капитоновна выспалась, встала. И чувствовала себя лучше, чем давеча утром. У двери стояла, не выходила, в щелку слушала, как дочь с сыном говорит.

Когда Софья трубку на рычаг швырнула, отошла от двери и на стул свой виновато села.

Ждала нагоняя от Софушки. Антип отбушевался уже, слег, сморил его хмель.

А Софушка вошла, села на тахту и лицо руками закрыла. Расплакалась.

И долго плакала, горько.

Ефросинья Капитоновна подойти было хотела, успокоить, повиниться, да передумала. Вспыхнула б Софушка, ругаться б сызнова начала, гневаться. А так, может, и скорей отойдет. Переживать перестанет.

Сидела Ефросинья Капитоновна на стуле своем, смотрела, как дочка плачет, и все корила себя, ругала, что зажилась. Нехорошо это — понапрасну землю топтать. Только помеха всем.

Надо бы умереть, надо. А как? Сил нет, вышли. Ни жить сил нет, ни умереть. Беда. Горе. Что тут сделаешь? И помочь никак нельзя. Ни людям не нужна, ни богу. И отчего это так, а?