Хорошо здесь, думал Филипп, спокойно, тихо и в самом деле как-то значительно — эта ночь, и луна, и озеро, и обступивший лес, и прибрежные кусты с каким-то шелковым шелестом листьев, — ни единого отягощающего тебя звука, город отступил и пропал, словно его и не было, ни шума, ни шагов, ни речи.

Выкупавшись, накинув на плечи полотенце, Филипп стоял у воды на затоптанном лысом пригорке и смотрел через озеро вдаль, куда дрожащим следом вела тропа полной яркой луны. Он приободрился после купания. Ласкал слух и робкий шум ветра в ветвях деревьев, и монотонный убаюкивающий всхлюп намокшего бревна, которое покачивали на мели легкие волны. Решительно все ему здесь сейчас было по сердцу, и он бранил себя за то, что был так глуп, просидев почти все лето безвыездно в городе, и уже и хвалил, и расписывал себя, каков молодец, каков умница, что все-таки осилил лень, привычку, инерцию, или как это там называется, и вот вырвался наконец, приехал, и теперь впереди у него целых два дня рая и две ночи, два дня и две ночи без надоедливых, назойливых, осточертевших соседей, без телефонных звонков, кусающих за душу, без толкотни, дыма, транспорта, магазинов, без постоянных мыслей о работе, делах, институте, сотрудниках и без друзей, да, да, и подруг тоже… Сзади, со стороны леса, внезапно хрустнула ветка, потом еще и еще, и уже отчетливо послышались приближающиеся шаги и голоса. Филипп обернулся и смотрел теперь в сторону, откуда надвигались на него эти не вовремя и не к месту явившиеся люди, смотрел огорченно, с обидой и сожалением.

На пригорок, где стоял Филипп, вышли четверо: двое взрослых с увесистыми рюкзаками за спиной и, видимо, их дети, мальчик и девочка, которым на вид можно было дать не больше восьми лет. Еще на подходе, заметив молодого человека в плавках и с полотенцем на плечах, они прекратили мелкий спор, и мужчина, уверенно вышагивающий впереди, показал рукой на открывшееся между кустами озеро, победно произнес: «Вот оно!» Женщина, устало шедшая последней, вздохнула: «Ну, наконец-то». Они подошли и в шагах пяти от Филиппа остановились и сгрудились.

По меньшей мере странным показалось Филиппу присутствие здесь ночью бодрствующих детей. Глаза его привыкли к темноте, и он со вниманием рассматривал каждого из четверых, и с нарастающим удивлением, точно явилось ему вдруг нечто совсем диковинное. А они стояли и смотрели на озеро — притихшие, удовлетворенные, тесно один подле другого. Затем мальчик, самый неугомонный и подвижный из четверых, обернулся и посмотрел на Филиппа — возможно, он почувствовал на себе его взгляд: постоял в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу, помедлил, оглянулся на родителей, которым в это время не было до него никакого дела, и направился к Филиппу, и встал перед ним.

— Извините меня, — сказал смелым звонким голосом. — Я хочу сказать «здравствуйте».

— Привет, — несколько растерянно ответил Филипп.

— Вы здесь один?

— Один.

— Вам грустно?

— Нет.

— Может быть, страшно?

— Нет.

— Мне тоже не страшно.

— Вот и хорошо. Здесь бояться нечего.

— Вы голый, потому что купались в озере?

— Клим! — прикрикнул на мальчика отец. Он сбросил с плеч рюкзак и сказал, обращаясь к Филиппу: — Простите, если помешали. Мы ненадолго.

— Ага, — сказал мальчик. — Мы вам правда не помешаем.

— О чем ты говоришь, — с улыбкой развел руками Филипп.

Женщина сняла с головы косынку и отбросила за спину волосы. Мальчик подбежал к маме, одной рукой обнял стоявшую рядом с ней сестру, а другой ухватился за мамины брюки. Снова стало тихо. Они стояли молча и неподвижно и смотрели на воду, и Филипп подумал, что они стоят и смотрят сейчас в точности так, как перед тем смотрел он. Узкой полоской на противоположном берегу чернел лес, макушки деревьев были белесы от лунного света, а они стояли у начала подрагивающей на волнах тропинки, словно решая, ступить им дальше или нет.

Филипп выкурил сигарету. Собираясь покинуть берег, старался не помешать им шумом, одевался осторожно, виновато, словно нечаянно стал свидетелем того, что видеть ему не полагалось.

— Ну как, вы довольны? — между тем спросила мама, положив руки на головы ребят.

— Здорово, мам, — сказала девочка. — Я этого никогда не забуду.

— Спасибо, — сказал мальчик. — Я тоже не забуду. Пап! — крикнул он, озорничая. — И тебе спасибо, слышишь?

— Слышу, слышу, на здоровье. Школу прогулял, еще бы не спасибо.

— А теперь спать, — сказала мама.

— Ууу-у, — загудели вместе мальчик и девочка.

— И немедленно.

— Простите, — мужчина подошел к Филиппу, — вы не подскажете, где мы тут могли бы устроиться? Днем, вы понимаете, я не стал бы вас беспокоить, но сейчас уже поздно и… дети. Нам бы подошло любое сухое место поблизости.

— Если хотите, можете устроиться у меня, — сказал Филипп; ему очень понравились дети, он пожалел их. — Тут неподалеку стоит моя палатка.

— Ну, что вы, — возразила женщина. И тут же, будто испугавшись чего-то, спросила стихшим виноватым голосом: — А это вас не затруднит?

— Нисколько. Я вообще не собираюсь спать.

— Как вас зовут? — крикнул мальчик.

— Филипп.

— Филиппок? — передразнил он.

— Можно и так.

— Правда, можно?

— А почему нет?

Мальчик оставил маму, подошел к Филиппу и, глядя на него снизу вверх, нарочно склонил голову набок; постоял так, помолчал и сказал с вызовом:

— А можно мне вас спросить?

— Валяй.

— Вы мировой парень?

Филипп рассмеялся — громко, полно, как давно не смеялся.

— Мам! — обернулся малыш. — Разве я сказал что-нибудь уморительное? Почему он хохочет?

— Послушай, — сказал Филипп, — как тебя величают?

— Чего? — не понял мальчик. — Чего меня?

— Дядя Филипп спрашивает, — подсказала мама, — как тебя зовут.

— Он что, нарочно? Он же знает. Вы же знаете — Клим.

— Ах, да. Прости великодушно.

— Как?

— Пожалуйста.

— Нет, — он топнул ногой, — не так. Вы не так сказали. Па! Почему со мной сегодня никто не хочет разговаривать?

— Ты слишком взвинчен, — сказал отец. — И ведешь себя некрасиво.

— Ничего подобного, папочка, — возразила девочка. — Он ведет себя вполне прилично.

— Присоединяюсь, — сказал Филипп.

Однако замечание отца, видимо, задело Клима. Какое-то время он стоял задумавшись, затем тихо спросил:

— Почему, па?

— Чересчур любопытен.

— Почему же чересчур? — вставила девочка.

— Да, па, почему? Мне просто интересно.

— Это не меняет дела.

— Жаль, — сказал Клим и, помолчав, вдруг прежним звонким веселым голосом позвал: — Па?

— Что еще?

— Я виноват. Прости великодушно.

— Вот сорванец, — хохотнул отец.

Между тем девочка приблизилась к Филиппу и, сделав шутливо книксен, представилась:

— Сима. Раз мы будем жить у вас, должны же вы знать, как меня зовут, правда?

— Правда, Сима. Мне очень приятно оказать вам услугу.

— А почему вы не желаете спать ночью?

— Сима! — повысил голос папа. — Неужели ты не понимаешь, что спрашивать такое — верх неприличия?

— Папочка, — невозмутимо продолжала Сима, разглядывая Филиппа. — Мы его выгнали, и ему негде спать.

— Вовсе нет, — поторопился оправдаться Филипп.

— Тогда ответьте мне, — не отступала Сима, — почему вы не хотите спать ночью, когда все нормальные люди этого хотят?

— Право, я затрудняюсь, — Филипп медлил, решая про себя, как ему следует говорить с этой маленькой дамой. — Видишь ли, Сима. Бывают в жизни минуты, когда сон нейдет, когда человеку почему-нибудь хорошо, и нравится ночь, и жаль ему отдавать эти высокие и дорогие мгновения сну, так может случиться, что для него это — преступление.

— У вас преступление?

— Нет, — улыбнулся Филипп. — Сон нейдет.

— Ну, и не надо, не говорите. А я все и так поняла. Клим! — позвала она, по-прежнему не сводя взгляда с Филиппа. — Ты слышал?

— Ага, — тотчас отозвался Клим. — Я все слышал. Обсудим.

— Ну, ладно, довольно, хватит, — сказал отец. — Пора спать. Дайте наконец и взрослым познакомиться, — он подошел и протянул руку: — Гриша.

— Рад.

Клим толкал маму впереди себя и кричал:

— А нашу маму зовут Римма.

Филипп пожал ее мягкую теплую ладонь.

— А правда, — сказала Сима, — наша мама очень красивая?

— Мамы вообще всегда красивы, — уклончиво ответил Филипп, избегая смотреть на Римму.

— Представление окончено, — сказал Гриша. — Баиньки.

— Пошли, — сказал Клим. — А то правда заболтались.

Филипп предложил Симе руку, и они пошли вдвоем впереди.

— Папка! — крикнула, обернувшись, девочка. — Смотри, маму не потеряй!

Идти рядом с девочкой Филиппу было приятно. В темноте он ступал с удвоенной осторожностью и, хотя крепко держал ее за руку, все-таки беспокоился, как бы она, не зная дороги, случайно не споткнулась и не упала. Это было новое чувство, и он вдруг подумал, что, как ни странно, сейчас как будто уже и рад разделить с детьми эту ночь — как недавно радовался тому, что один, и тому, что спокоен.

— А костер у вас есть?

— Во всяком случае — был.

— Ну, мы опять разожжем, правда?

— Правда. Это будет первое, что мы сделаем.

Сима вдруг потянула его за руку, развернула к себе и сказала:

— А разве вам не интересно знать, что мы с Климом близнецы?

— Что ты говоришь? Конечно интересно. Утром непременно проверим.

— Ладно, — сказала Сима, и они пошли дальше. — Это я просто так. Кому это может быть интересно?

— Напрасно, — сказал Филипп. — Факт серьезный.

— Да ну вас.

— Не сердись, Сима. Я дурно воспитан.

Некоторое время они шли молча. Слышно было, как Клим сзади о чем-то азартно спорит с отцом. Потом Сима сказала:

— А в лесу мне было страшно, только я держалась и никому не говорила, даже Климу. И сейчас вам сказала по секрету.

— Могила, — сказал Филипп. Он очень удивился: к озеру вела единственная дорога, проложенная по краю леса, в обход основного массива, избитая тракторами, исполосованная телегами, и делала от станции большой крюк, прежде чем выводила к озеру. Идти напрямик через лес, густой, тесный, заросший колючим кустарником, нечищенный, с сухостоем и упавшими деревьями на каждом шагу, казалось ему невозможным, и он спросил: — Разве вы шли сюда не дорогой, а прямо через лес?

— Ну да. Дорогой что? Дорогой мы уже ходили, там совсем не страшно. А тут я вся исцарапалась, и так боялась, что чуть в штанишки не наделала.

Филипп расхохотался.

— Зачем вы смеетесь? — искренне удивилась Сима. — Все, слава богу, обошлось.

— Действительно, — сквозь смех выговорил Филипп. — Действительно, слава богу…

Палатка стояла на просторной поляне под иссохшим дубом. Увидев ее, Сима запрыгала и захлопала в ладоши. Когда Филипп включил фонарь, она тотчас юркнула внутрь занять место себе и брату, но потом вдруг села и сказала, надув губы:

— Не хочу. Не хочу и не буду. Дядя Филипп, я тоже считаю, что спать преступление.

— Сим, ты где? — крикнул, подбегая, Клим. — Папка обещал завтра лодку достать!

— Не может быть. Это правда, пап?

— Правда, правда, — буркнул Гриша. — Поторапливайтесь. Если через пять минут я не услышу вашего дружного храпа, никакой лодки вам завтра не будет.

— Ой, папочка! — запрыгала Сима. — Какой ты у нас правильный!

— Все, — строго сказала Римма. — Спать. Все разговоры завтра.

— Ма, — попросил Клим, — а можно я лягу с краю?

— Ни в коем случае.

— Ну, ма-аа.

— Я сказала — нет.

— Жаль, — расстроенно сказал Клим. — Ма?

— Ну, что?

— Прости великодушно.

— Еще одна похожая шутка, — с угрозой в голосе сказала Римма, — и завтра утром мы возвращаемся домой. Это я тебе обещаю.

— Все, — сказал Клим. — Меня нет. Я умолкаю.

Вдвоем они быстро приготовили детей ко сну. Римма переоделась в легкий халат, и они с Гришей пошли на озеро купаться.

— Спят, как сурки, — уходя сказала она. — Намаялись. Теперь до утра.

Филипп разжег костер и, подстелив куртку и закурив, прилег у огня. Он смотрел, как с хрустом и свистом поедало пламя сухие сучья и думал, какие дети, какие удивительные и странные дети.

— Дядя Филипп?

— Ох, как ты меня напугал… Что тебе?

Клим в пижаме стоял на четвереньках, до пояса высунувшись из палатки, и с жадностью смотрел на костер.

— Извините. Я не хотел вас напугать.

— Пустяки.

— Вы не сердитесь на меня?

— Что ты, конечно, нет.

— Я знаю стихи. И много песен. И Сима знает.

— Очень хорошо.

— А вы знаете?

— Немного.

— Поделимся?

— Непременно.

— Можно мне к вам?

— Нет. Не сейчас. Завтра. Теперь вам надо спать.

— А мама с папой купаются?

— Да. Они должны скоро вернуться?

— Можно мне к вам ненадолго, пока они купаются?

Филипп покачал головой: «Нет». Клим огорченно вздохнул:

— Жаль, — а уполз внутрь палатки. Филипп слышал, как он пожаловался сестре: — Все взрослые бесчувственные. Они не хотят, чтобы мы чего-нибудь хотели.

— Се ля ви, — сказала Сима.

«Вот это, я понимаю, акселераты», — усмехнулся Филипп. Чувствуя за собой смутную провинность, он подошел к палатке и присел у входа.

— Что, не спится, ребята? — позвал он. Молчание. — Клим? — Молчание. — Сима? — Молчание. — Клим, я хочу тебя кое о чем спросить.

— Мы спим, — сказала Сима.

— Ты на меня обиделся, Клим?

Молчание.

— Послушай, — не отступал Филипп. — Ответь мне на один вопрос.

— Дядя Филипп, — с раздражением и обидой в голосе сказал Клим. — Сима, по-моему, сказала вам, что мы спим.

— Ну-ну, не стоит сердиться. Ответь мне, и я отстану. Мне очень интересно. Сима мне рассказывала, что вы шли сюда не дорогой, а через лес. Объясни мне, пожалуйста, почему вы пришли сюда так поздно, уже ночью, в темноте? Вы опоздали на электричку? Или это не случайно?

— Сим, мне ответить?

— Твое дело.

— Я хочу ответить.

— Слушай, — рассердилась девочка, — что я тебе, нянька?

— Хорошо, я отвечу вам, — сказал Клим холодно. — Дело в том, что мы с сестрой давно хотели увидеть лес ночью. Именно ночью, а не днем, когда совсем не страшно. Я бы сейчас не хотел говорить, почему мы так хотели, Мы бомбили маму, потом папу, и они наконец сдались, Мама с папой даже поссорились. Мама сказала, что папа идет у нас на поводу, а папа возразил и сказал, что просто уже поздно, что такие дети, как мы с Симой, сущее несчастье на его примитивную голову и что у него нет сил справиться с нами. А мама сказала, что мы упрямые и капризные, потому что папа мягкотелый, а папа сказал «да» и добавил, что когда-то маме это в нем нравилось… Впрочем, я уже болтаю лишнее… Спокойной ночи.

— Мне холодно, — сказала Сима. — Обними меня, Клим.

— Возьми мою куртку, — предложил Филипп.

— Спасибо, мы обойдемся, — сказал Клим.

В это время внимание их привлек внезапный отдаленный рев машины. Филипп невольно замер, прислушиваясь к характерным взвизгам надрывающегося двигателя. Сима сказала:

— Кого там еще черти несут?

Судя по нараставшему ровному гулу, машина, перестав буксовать, теперь стремительно приближалась.

— Разве можно сюда на машине? — удивился Клим.

— Выходит, можно.

— Он, наверное, сумасшедший, — заключила Сима.

Вскоре в свете костра Филипп увидел светлую «Волгу», лихо взявшую подъем на поляну. Остановившись метрах в тридцати от них, водитель вышел из машины, обошел ее вокруг, постучал носком ботинка по каждому колесу, затем с силой захлопнул дверцу и, точно с неохотой, вразвалку, направился к их костру.

— Спокойной ночи, дядя Филипп, — сказал Клим. — К вам гости. По-моему, вы совершили ошибку, когда не разрешили нам немного посидеть у костра.

— Возможно, Клим. Я уже сожалею об этом.

— Вы опять совершите ошибку, если скажете маме, что мы говорили с вами вместо того, чтобы спать.

— Нет, этого я не сделаю. Обещаю. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — зевнула Сима. — Обними меня, Клим.

Бородатый мужчина полулежал у костра, внимательно разглядывая на своем левом толстом мизинце сверкающий перстень.

— Чем обязан? — спросил Филипп.

Незнакомец бросил на него кислый, пренебрежительный взгляд и ничего не ответил. Это был широкоплечий, крепко сбитый парень лет двадцати семи, со скуластым недобрым лицом и усталыми светлыми глазами.

— Моя фамилия Хромов, — сказал он после продолжительного молчания. — Павел Николаевич Хромов. Могу предъявить документы.

— Не стоит. Похоже, вы мой гость, и я думал…

— А, брось эти слюни, — скривившись, сказал Хромов. — Все мы гости на этом свете. Не трухай, свянь, я сейчас безопасный.

— Я вас и не думал бояться.

— Не слепой. Вижу.

Опять наступила неудобная пауза.

— Скажите, — спросил Филипп, — как вам удалось проехать сюда на машине?

— Выпить хочешь?

— Нет.

— Приятно слышать, — сказал Хромов и поднялся. — Пойду покемарю. Сейчас привалит шобла, я их ссадил по дороге, так ты с ними построже, лады? Пусть меня не будят. Надоели, гады, до тошноты, веришь?

Он не был сильно пьян, но к машине шел спотыкаясь. Оставив открытой переднюю дверцу, устало плюхнулся на сиденье; посидел, нагнулся, достал бутылку и сделал два жадных глотка; бросив руки на руль, уткнулся лицом в завернувшуюся пышную бороду.

Хромов привез с собой дыхание города.

Филипп искренне обрадовался, услышав шаги и вскоре различив знакомую фигуру — это возвращалась Римма.

Остановившись близко возле костра, она смотрела на огонь, и улыбалась, и выжимала в руках подмокшие волосы.

— Спят? — кивнула в сторону палатки.

— Как сурки, — солгал Филипп.

Он будто теперь только впервые увидел ее — пухлые, растворенные губы, высокий, с глубокой вертикальной морщинкой лоб, непомерно большие (признак слабости, отметил Филипп), кукольные глаза под длинными, часто мигающими ресницами, маленькие, плоские, красивые уши, полные, чуть опавшие, сейчас свободно волнующиеся под легкой тканью халата, груди, холмик живота, широкие бедра, и совсем не длинные, но правильной, приятной формы ноги — ей, вероятно, решил Филипп, не более тридцати, мы ровесники, но какая разная у нас жизнь. Он разглядывал ее откровенно, дотошно, как это подчас невольно делает мужчина, когда ничто не может ему в этом помешать — заметил капли влаги, запутавшиеся в косых строчках белесоватого пуха у локтя, точку родинки на сгибе кисти, бурый островок пыли на покрасневшем от близости огня колене — он разглядывал ее и видел, что она это чувствует и не смущается: во взгляде Филиппа, более аналитическом, чем чувственном, преобладало восхищение, наслаждение видом этой женщины, самим ее присутствием здесь, сейчас, возле него и для него, и он смотрел на нее, и думал о ней, о ее муже и детях, представлял их совместную жизнь и сравнивал ее со своею…

Вскоре с озера возвратился и Гриша, и они сели вокруг костра и заговорили. Рассказ Филиппа о Хромове, о его появлении здесь и поведении, они восприняли спокойно, как что-то само собой разумеющееся, и заговорили о городе, о театрах, музеях, кино, нетерпеливо, вперебив показывая свою осведомленность, спеша заявить себя, познакомить — полуспор, полубеседа без основополагающей темы, но со множеством темок, случайных и отвлеченных, с недоговоренностями, осторожными высказываниями, мнениями… — как вдруг разом замолчали и прислушались. Из лесу доносилась песня: «Замела метель дорожки, запорошила…» Пела женщина низким приятным голосом, спокойно, без форсирований и нажимов, потом неожиданно смолкла, и все вокруг снова стало привычно тихо.

Гриша прикурил сигарету от горевшей ветки и, с намерением продолжить беседу, сцепил на колене пальцы рук, но тут кто-то пронзительно свистнул совсем рядом, Римма испуганно вскрикнула, и следом словно что-то огромное и страшное, непомерно громкое и шумное, ударило и покатилась из лесу на них, на поляну. Это была та самая компания молодых людей, о которой предупреждал Хромов. Так она возвестила о своем прибытии — дикими воплями, свистом, криком, топотом ног, истошными женскими взвизгами и подвываниями, и вдобавок кто-то из них лязгал и грохотал железками. Прибывших было всего трое — две женщины и мужчина; поднятый ими шум и переполох несомненно были дружеской местью Хромову, заставившему их какую-то часть пути к озеру пройти пешком, их шутки сводились к откровенным издевкам лад ним, да он и сам, очнувшись, теперь немало способствовал их общей потехе, огрызаясь и покрывая в ответ друзей, смачной бранью.

Наконец возбуждение стало опадать, слабнуть, появились голоса, членораздельная речь, они включили магнитофон, запел Адамо. «Ты умница, Федя. Про магнитофон я совсем забыла, — тот низкий женский голос, что пел в лесу. — Неужели мы еще и потанцуем?» — «Кто-то сомневался, хо-хо, раз я здесь, иначе и не могёт быть, — мужской голос. — Кстати, Павлик, у тебя не осталось зажбанить?» — «Нет, у него не осталось, — второй женский голос. — С тебя довольно. Я не желаю, чтобы наш затейник был в попель». — «Так как же, Павлик? Нет?» — «Я возил министра!» — пьяно гаркнул Хромов. «Заладил. Слышали — ну возил. Зато теперь ты возишь его величество народ». — «По-моему, кто-то обещал нам танцы». — «А выпить Павлик зажал, зажал, я вижу. Ты, Павлик, кулак…»

У костра разговор не возобновился. Филипп сидел подавленный, вялый, скучный, по лицу Гриши ничего нельзя было понять, а Римма со спокойным интересом прислушивалась к голосам, доносившимся от машины.

Через некоторое время к ним с магнитофоном в руках подошел худой, сутулый, с ввалившейся грудью молодой человек выше среднего роста, примерно того же возраста, что и Хромов, стриженный наголо, в джинсах и запачканной белой рубашке; на шее его был небрежно повязан цветной платок.

— Минуточку, — улыбнулся он сидящим у костра, ставя магнитофон на землю, — мы еще не появились. — И, обернувшись, крикнул приятелям: — Эй! На палубе!

— Идем, идем! — отозвался женский голос. Слышно было, как женщины уговаривают Хромова: «Не валяй, Пашка, дурака. Я не понимаю, что за радость сидеть тут сычом». — «Оставь его, Ир. Пусть протухает». — «Слушай, Хромов, если ты будешь себя так вести, я пожалуюсь твоему бывшему министру». — «Дура!» — оглушительно рявкнул Хромов.

— Это мы собираемся, — с улыбкой сказал молодой человек.

К костру подошли две молоденькие, лет двадцати, девушки, миловидные, но разболтанные, неопрятные, и прямо, смело, даже нахально принялись разглядывать сидящих у костра. Молодой человек обнял обеих за плечи и попросил внимания.

— Доброй нам всем ночи, — манерно, подражая конферансье, начал он и склонил голову налево. — Разрешите прежде всего представить вам нашу Ирочку. Замечательной души человек, неисправимая певунья, наша Людмила Зыкина. Девушка хотя и одинокая, но поразительной активности. Вокруг нее наш брат льет крокодиловы слезы. Глядя на нее, я всегда содрогаюсь оттого, что так мало у нас с вами свободного времени, которое только и есть жизнь… Теперь, — он повернул голову направо, — наша Машенька. Ну, где, где найти для нее слова? Девушка — просто с ума сойти. Кстати, ее приглашали сниматься в кино, но она отвергла предложение и тем самым внутренне стала гораздо богаче. Короче, девушка тоже дай боже… И наконец, — молодой человек поклонился, — перед вами вечный раб тех, кого мы в результате поистине трагической ошибки эмансипировали. В меру умен, в меру талантлив, все в меру. Юноша, успевший узнать, несмотря на молодость, изнанку жизни, но оставшийся (заметьте!) почти святым. И лысым. Юноша, который гордится ошибкой родителей, давших ему плебейское имя Федор, Федя, Фёдр, Одр и готовивших его к карьере колхозника. Пожалуй, это все. Не считая Павлика, который в настоящий момент пребывает в непонятной амбиции и, должно быть, в сердцах грызет карбюратор, перед вами вся честная компания. Прошу любить и жаловать: Ирэн, Одр, Мэри. Ну и, конечно, разрешите узнать имена вашей славной троицы, которой, я полагаю, уже ничего другого не остается, как терпеливо выносить наше назойливое вторжение.

— Римма, — она порывисто подалась вперед. — Мой муж, Григорий. А это Филипп, самый гостеприимный хозяин на свете.

— Заметано, — сказал Федор.

Он галантно извинился перед своими дамами, подошел к магнитофону и перезарядил кассету.

— Пожалуйста, — попросил Гриша, — убавьте, если не трудно, звук. Дети спят.

— О, разумеется. Пел Джо Дассен.

Филипп поднялся и прошел к палатке — посмотреть, как дети. Отодвинув полог, он услышал поспешный шорох и, когда зажег фонарь, понял, что они притворяются спящими. Он улыбнулся, минуту-другую смотрел на их лица, затем поправил сбившиеся одеяла и, выключив фонарь, вернулся к костру.

Здесь Римма уже танцевала с Федей, он не отпускал ее, когда заканчивалась песня, они стояли в тени, чуть поодаль от остальных, и ожидали начала следующей, и тогда он снова пропускал свои длинные руки под ее руками ей за спину, она обнимала его за плечи, он склонял голову, и они медленно, почти, не переступая ногами, покачиваясь, продолжали танцевать. Гриша заметно нервничал, суетился, делал вид, что ничего, кроме костра, его не занимает, он ломал сучья, присаживался у огня и поправлял пламя, хотя этого вполне можно было и не делать. И Филиппу сделалось отчего-то не по себе и скучно, но главное — не по себе. Он сидел между Машей и Ирой на стволе поваленного дерева, смотрел на танцующих, на костер, а девушки время от времени пытались вызвать его на шутливый разговор, дразнились, хихикали, если одной из них удавалась удачная на их взгляд острота, Филипп что-то отвечал из вежливости, поддакивал, пытался улыбаться, и все это было нудно, бездарно, и он уже не нравился себе, и сердился на свою мягкотелость, и думал, не переставал думать между пустыми словами, которыми обменивался с девушками, о Климе и Симе, и все недоумевал, и гадал, почему рядом с ними ему было так хорошо, а в компании взрослых, собственно, точно таких же, как он, уныло и стыдно. «Нет, — сказал он себе, — ну их всех к черту». Извинился, поднялся, сказал девушкам, что ему надо прогуляться.

— Возьмите меня с собой? — хихикнула Маша. — А, зачехленный мой?

— Какой? — не понял Филипп.

— Ну, зачехленный такой. Вещь в себе.

— Послушайте, — рассердился Филипп. — Сами вы…

— Если она вам не подходит, — сказала Ира, — тогда, может быть, я подойду?

— Мне необходимо побыть одному.

— Понимаешь, — сказала подруге Маша, — ему надо, — и они дружно прыснули. — Умоляю вас, осторожнее, темно, мало ли что.

— Вот именно, — смеясь добавила Ира. — Кто знает, может быть, вы нам еще и сгодитесь. Пусть и в чехле.

Филипп ушел в раздражении, с мерзким, гадким чувством.

На берегу озера постоял, покурил.

«Почему так муторно, тошно?»

Нет, он не считал себя одним из тех «чудаковатых» молодых людей, которые предпочитают всякому общению одиночество. Он не запрограммирован на одиночество, нет, однако в течение последних двух-трех лет с ним что-то определенно произошло, что-то сломалось. На работе в институте, и дома — и тогда, год назад, когда был женат, и после, оказавшись в результате размена в коммунальной квартире, — и в гостях у родственников, и на вечеринках у знакомых, всюду теперь, общаясь, он чувствовал напряжение, сердился и раздражался оттого, что невозможно загородиться, совсем, наглухо, отрезать себя от всех и вся и побыть наедине с книгами, музыкой, самим собой. Даже в те короткие, нечасто выпадавшие ему часы, когда оставался один, он уже не мог до конца освободиться, расслабиться, снять напряжение, потому что какая-то часть его в то же время пребывала в страхе и ожидании, что скоро, скоро все это кончится… Разумеется, он отдавал себе отчет в том, что вовсе без людей, затворником, анахоретом, он бы существовать не смог, да и не хотел, он искал середины. И его теперь настораживало и даже пугало, что потребность в людях, в общении с ними, во встречах и разговорах с недавних пор приглушилось в нем, сделалась непомерно слабее, угрожая вовсе зачахнуть и умереть, а вместо нее заступила, и теперь силилась, росла, овладевала и крепла потребность прямо противоположная — искать общения исключительно с самим собой, быть повернутым внутрь, в себя. Филипп знал, — то, к чему он теперь устремлен, сродни инфантильной рефлексии, ущербному самокопанию, настроенности на собственные болячки, однако был уверен, что его устремленность принципиально другая, считал, что его захватил целенаправленный, здоровый, он знал, свойственный ему и раньше процесс самопознания… Будучи вообще человеком скромным, негромким, Филипп тем более стеснялся теперь и сторонился людей. Что им он, что они ему? Все заняты по горло, у всех дела, правда направленные, как правило, вовне, от себя, от человека, и тогда тем более понять им друг друга сложно, и нечего к ним лезть со своими «тонкостями»…

Филиппа вывел из задумчивости резко возросший шум, доносившийся сюда от костра. Он вспомнил о детях, которые «спят» там, совсем близко, и разгневался, решил пойти туда, вернуться и немедленно разогнать эту ораву, не знающую удержу. К детям, к Климу и Симе, у него в течение всего вечера сохранялись благодарные чувства. Он даже склонялся теперь к тому, чтобы считать главным для себя приобретением этой поездки не тишину и покой, не лес и озеро и все окружение, так поразившие его, а именно встречу с ними, с детьми, их краткое мимолетное общение. «Вот, — думал Филипп, — потери и приобретения — сколько их в каждом дне, в каждом часе, мгновении, надо только научиться различать, видеть, вот, вот, чего мне недостает — умения видеть…»

Не дойдя шагов десяти до костра, он в недоумении остановился.

Вероятно, громкая музыка вызвала из мрака столько новых теней, голосов, фигур, заполнивших поляну вокруг костра. Неизвестно, каким образом и откуда появились здесь новые люди. Не менее пяти незнакомых пар присоединились к Римме с Федей и теперь танцевали. В свете костра мелькали алые лица, руки, плечи, изломанные тени вздрагивали, трепетали, скользя по траве и деревьям. Уже какой-то парень с чувством, энергично размахивая руками, читал стихи, но его никто не слушал. Рядом с ним сидел на бревнышке старик и сонно шевелил губами, а Гриша его слушал, время от времени покачивая головой, вероятно соглашаясь с его доводами, и печально смотрел туда, где обрывался свет, где была его Римма, она стояла, расслабленно покачиваясь, уже не слушая музыки, положив голову на плечо Феде. И Маша, и Ира были здесь, веселые, довольные, они танцевали, повиснув на плечах длинноволосых мальчиков. Метался среди танцующих Хромов. Обегая по очереди каждого, он от каждого что-то требовал, объяснял, крича и жестикулируя, покуда все не поняли, что затеял он шутовской хоровод, предлагая взяться за руки и составить единый круг… Филипп отступил, спрятался глубже в тень… В конце концов Хромов своего добился, он заразил всех, сам остался в центре, у огня, а все остальные, включая и старца с Гришей и группу юных длинноволосых парней, подражая его телодвижениям, пустились по кругу в пляс, взявшись за руки, а Хромов, голый до пояса, размахивая рубашкой, с трясущейся черной бородой, неистовствовал в центре, изламывался, выбрасывал коряво руки, мял сучья ногами и ненормально, остервенело кричал, сипел, хрипел…

Филипп понял, что ничего он, с ними не сделает, даже не скажет ни слов упрека, разве только потом, утром, и все равно вряд ли устыдит, осудит вслух.

«Зачехленный», — вспомнил он и усмехнулся.

Он выкурил сигарету. Потом осторожно, стараясь, чтобы его не заметили, крадучись, пробрался к палатке.

Забравшись внутрь, он не стал зажигать света, сел при входе и примолк, не шевелясь, не двигаясь, страшась разбудить их, побеспокоить; он посидел так, прислушиваясь к дыханию, спят или нет, и решил вдруг прилечь у их ног, побыть, полежать рядом с ними, и услышал, как Сима спросила:

— Вам плохо?

— Да, — сказал Филипп. — Да.

— И с нами тоже?

— С вами — нет.

— Тогда садитесь ближе. Только не зажигайте фонарь. Мама думает, что мы спим. Не стоит ее расстраивать, пусть веселится, она так с нами устает.

— Входите, — сказал Клим. — Я больше на вас не сержусь.

— И я не сержусь, — сказала Сима. — Мы вместе не будем спать.

— Это неправильно, — возразил Филипп, забираясь в глубь палатки. — Вам необходимо уснуть. Вам давно пора это сделать. Шум мешает?

— Не-а, — сказала Сима. — Мама говорит, что мы можем спать даже в тракторе.

— А почему? — спросил Клим.

— Что — почему?

— Почему нам давно пора спать?

— Ну как, — затруднился Филипп. — По-моему, ночь, проведенная без сна, означает, что следующий день будет непременно потерян.

— А почему потерян?

— Да, — поддержала Сима, — и почему непременно?

— Потому что днем человек тратит силы, которые может вернуть ему только сон.

— А зачем вы хотите, чтобы ваш следующий день был непременно потерян?

— Не знаю, — признался Филипп. — Я люблю ночь.

Сима удивилась.

— Больше дня?

— Не всегда. Изредка.

— А сегодня — изредка?

— Да.

— И у нас изредка, правда, Клим?

— Правда. Только я все равно не хочу, чтобы мы потеряли завтра.

— Целое завтра… И я не хочу. Дядя Филипп, что нам делать?

— Спать. Еще не поздно все поправить.

Они помолчали. Потом Сима спросила:

— А мама скоро к нам?..

— Как только вы уснете.

— И папа?

— И папа. Куда ж он без мамы?

— Как жалко, — огорченно сказала Сима. — Я разгулялась, теперь мне без мамы не уснуть.

— Дядя Филипп, — сказал Клим, — вы можете сделать так, чтобы мы быстро уснули?

— Не знаю. Вы подскажите. Я постараюсь.

— Правда? — обрадовалась Сима. — Лягте тут, — похлопала она ладошкой возле себя, — между нами.

Филипп, торопливо сняв куртку и бросив ее под голову, послушно лег навзничь.

— Клим, я правильно решила?

— Ага. Дядя Филипп, она хочет, чтобы мы положили головы вам на плечи.

— Ради бога, — сказал Филипп.

— Вам не будет тяжело?

— Нет, не будет.

— Мы быстро уснем, и тогда вы нас снимете, ладно?

— Договорились.

— Ну вот, — сказала Сима. — А теперь нас укройте.

— Ее лучше обнять, — сказал Клим. — А меня необязательно.

— Так?

— Ага, — сказала Сима, устраиваясь щекой у него на груди, — так хорошо.

— Дядя Филипп, я знал, что вы мировой парень.

— Спи, спи. Спокойной ночи.

— А вам нельзя сказать спокойной ночи?

— Можно. Даже необходимо.

— Но вы же сказали, что не хотите спать?

— Это не меняет дела. Я все равно хочу, чтобы ночь была спокойной.

— Тогда спокойной ночи, — сказал Клим.

И Сима в полудреме прошептала:

— И я. И я желаю вам спокойной ночи.

Клим потянулся рукою через грудь Филиппа, нащупал руку сестры и тоже затих.

Там, снаружи, по-прежнему играла музыка, шло не стихая веселье, но Филипп весь был здесь, внутри, и слышал сейчас лишь два ровных, спокойных детских дыхания вперебив. Он лежал, боясь шелохнуться, и, кажется, готов был лежать так целую вечность — отчего-то сделался вдруг необыкновенно взволнован, и больше всего ему хотелось теперь, чтоб тем, у костра, хватило пыла на полную долгую ночь. Он нежно и осторожно обнимал за плечи доверившихся ему малышей и силился унять, остановить, превозмочь неизвестно откуда взявшееся, незнакомое, переполнявшее его волнение.