Алексей чем свет угнал со двора полуторку Герасима и, лихо промчав по пустому шоссе до Щелкова и обратно, теперь разворачивался во дворе, ставя ее на место. Увидев на крыльце Павла, соседа, Алексей удивился — вот бухтей, уже на ногах.

В стеганой безрукавке, накинутой на голое тело, драных, изжеванных галифе, без ремня и сапог, в белых шерстяных носках с галошами, Павел при чуть брезжущем свете отчаянно щурился, словно век просидел в погребе, и шамкал кривыми губами, пытаясь поймать на зуб волос из рыжих густых усов. «Чудной мужик, — про себя сказал Алексей. — И лыбится. А чего лыбится? Небось Марья с постели спихнула, а он лыбится».

— Лешка! — вдруг закричал Павел, глядя не на Алексея, а куда-то на церковную луковку. — Где снег? Куда он, дьявол, делся?

— А дождь смыл. Ночью.

Алексей обошел машину, осмотрел, и опять услышал, как Павел закричал:

— Поди, весна!

— Да вроде рано. Еще поборются.

— А теплынь-то, глянь! — Павел почесал загривок, охнул, потом почесал себе грудь. И снег ушел. Чудно. Вчера только был, и на тебе — где?

— Чего вылез-то? — спросил Алексей, подойдя к крыльцу.

— Да надо, знаешь, — Павел хохотнул в усы. — Закусь вышла. Вот к вечерку придешь, печенкой угощу.

— Ух ты-ы! Гимлера? — заинтересовался Алексей. — И когда?

— А сейчас.

— Так это. Помогу, что ли?

— Сиди ты, помогу. Гуляй. Выходной небось, не понедельник.

— Приду, чего там. Пошамать забегу только, а то сутки говею.

— От ты, понимаешь, какой. Мужики же придут, сватья. Справимся.

— А ты не гони, Павло. Авось не помешаю.

— Ну, гляди сам. Раз охота.

Мотнув гривой, Навел соскочил с крыльца и, обернувшись, посмотрел Алексею вслед, покуда тот не скрылся в доме: «Чудной мужик. Нужда ему возиться. Гулял бы да гулял себе». Вздохнул. «И снег ушел. Природа!» Павел еще раз окинул взглядом двор и пошел за угол к сараю, скользя в галошах по жидкой земле, махая, как утопающий, голыми руками.

Он отпер сарай, отворил дверь настежь и, подкатив камень и прижав им створку, чтобы не дергалась зря, сел на приступок точить ножи.

В тесном закуте шумно сопел и ворочался Гимлер.

Неслышно подошла Марья, жена Павла. Посыпала курам и сейчас же, гремя пустыми ведрами, убежала. «Негодница моя, — улыбнулся себе в усы Павел. — Вот хоть и злая, а шустрая».

Боров нехотя встал, распрямив попарно короткие ножки. Его жирное брюхо проснулось и закачалось, цепляя солому подстилки.

Павел поднялся, раскрыл калитку и вытолкал борова вон, на грязь.

Марья аккуратно, без плеска, вылила из ведер воду в деревянное корыто и побежала за водой вновь.

Зевая по дороге, пришли мужики: Никита, Фрол, Сашка. Поздоровались, сели на чурбачки, закурили. Никите не нравилась такая слякоть, он пожалел, что растаял снег, а Фрол ему: «Фуфло ты и есть фуфло». Павел опять взялся жикать оселком, молча улыбаясь себе в усы. Сашка, со стоном зевнув, сказал:

— Сон нынче видал. Поп на стадион приперся, сидит один на лавочке, будто дремлет. В рясе, с крестом на животе, ну, в общем, поп. Подзывает меня — гляди-ка, говорит. Спятил, думаю, — чего глядеть, одна трава. Он мимо меня давай матом крыть: изыди, мол, сатана, изыди. Слышу, впрямь гул какой-то. Танки въехали, рядком по трое, а за ними рыжие немки в трусах, бегуны вроде, с автоматами под грудями…

— Должно, перепил, — заметил Фрол.

— Ты слушай дальше.

— Мастер загибать. Небось поп их всех крестом уложил?

— Да дай ты человеку соврать, — заступился Никита. — Все потеха.

Павел хихикнул.

— На кой они у тебя в трусах-то? — сказал он. — Телешом да за танками, и чтоб серенады пели.

— Вам всё хи-хи, — обиженно произнес Сашка. — Я своей Анке рассказывал, так она от страха под кровать уползла.

— Может, чего искала? Тут подошел Алексей.

— Привет, субчики! — и с каждым поздоровался за руку.

— А ты чего спозаранок?

— Не спится. Пошалить охота.

— Сын у него, — сказал Павел. — Давеча привез.

— Нашалил огольца.

— Молоток, — сказал Фрол. — Вон Никита пять раз принимался и все мазал.

— Мазило. Бракодел.

— Все бы им ржать, — сказал Сашка. — А чем дочь плохо?

— Баста! — прервал всех Павел, осторожно пощупав пальцем горячее лезвие длинного, как меч, ножа. — Кричи, роднуля, капут.

Мужики разом кончили пустой треп и повернулись к Гимлеру. Под их взглядом боров с наслаждением взрыл пятаком мутную жижу в неглубокой канавке и повалился в грязь на бок, томно щуря оплывшие глазки. Сашка присел возле него на корточки, почесал.

— Сы-ы-ытенький… Хоро-о-оший. Ги-и-имлер.

Фрол и Никита зашли с другой стороны.

— Чего-то, ей-богу, жалко, — сказал Павел.

— Ничего себе, — сказал Никита. — Моего колол — не жалко.

— То твой, — Павел присел на одно колено. — Ладно, держи.

Все четверо упали на Гимлера сверху, выламывая ему ноги, зажав под мышками копыта. Боров хрюкнул и дернулся, порываясь встать.

— Давай! — гаркнул Фрол.

— Все… командиры, — хрипел Павел. — Держи знай.

С испугу боров сильно рванулся и завизжал. Фрол саданул локтем Никиту и сам чокнулся с Сашкой лбами. Павел медлил, держал наготове нож, опасаясь ударить мимо. Алексей наблюдал за ними, едва сдерживая хохот. Мужики чертыхались — боров валял и катал их по самой луже.

— Иди ты в повидло, Павло!

Нож вошел борову под левую переднюю лопатку. Гимлер мощно наддал крупом и оглушительно завизжал. Теперь брызнула кровь. Подбежавшая Марья запричитала в голос и вцепилась содрогавшемуся от беззвучного смеха Алексею в рукав. Фрол, не удержав ногу, скатился, охая и держась руками за живот. Павел ударил наудачу еще дважды, через спину бросил: «А ну, отпускай!» — и соскочил. Боров резко вспрыгнул на ноги, скинув Никиту и Сашку. Стоял твердо, но визжал тише. Тяжело дыша, мужики смотрели на него уже без злости. Гимлер нелепо выгнул спину, как кот, потягивавшийся по утрам. Его повело вперед, шея вытянулась, а ноги отказались ступить. Он качнулся и — рухнув, чмокнул брюхом по луже, вызвав брызги. Передернул чумазой кожей, боднул головой белый свет. Слабо хрюкнул. Присвистнул и захрипел. Все.

— Пока, кормилец, — сказал Алексей. — Там встретимся.

Он снял руку Марьи, — сама она застыла с выражением страдания и ужаса на лице, — повернулся и пошел прочь.

Насвистывая, прошел длинный ряд сараев, свернул на берег пруда.

На пруду, как обычно в начале весны, лежал шершавый сероватый лед. Там, где зимой были тропинки для пешеходов, сейчас смерзся и налип гребешком ноздреватый старый снег, разлиновав поверхность, как тетрадь по письму для второго класса. По краям, вдоль берегов, обомкнув на плаву льдину, проступила вода.

Неподалеку от Алексея трое мальчишек озорничали, засоряя лед всем, что попадет под руку. Они копошились у самой воды, и Алексей пошел составить им компанию, предложив сыграть, кто дальше бросит. Проигрывать мальчишкам скоро надоело и они ушли, обозвав Алексея «жилой».

Тогда он, закурив, стал с удовольствием следить за девушкой, рискнувшей перейти но льду на противоположный берег. Она часто останавливалась, осторожно щупала ножкой в ботинке место, куда надеялась ступить, робела, оглядывалась, отступала назад, но в конце концов все-таки решалась и делала смелый шаг. Продвигалась она вперед медленно, что радовало Алексея — он не хотел смотреть на пустой пруд. Иногда сходила с гребешка, пытаясь обогнуть, как ей казалось, опасное место, но всякий раз возвращалась обратно. Уже почти перейдя на другую сторону, у самого берега, она вдруг, пробежав два шага, прыгнула и провалилась под лед по самую грудь. Сумочка вырвалась у нее из рук, полетала по воздуху, потом, скользнув по льду, канула в воду. Девушке долго не удавалось выбраться. Лед крошился у нее под руками, коленками, но вот она легла и осторожно проползла несколько метров и, наконец, встала. С нее текло ручьями. Стоя, как цапля, на одной ноге, она по очереди вылила из ботиков воду. Наскоро, оглядываясь, отжала на себе полы пальто.

— Эй! — кричал. Алексей. — Иди, я тебя выжму!

На этот раз девушка благополучно достигла берега и вскоре скрылась из виду. Алексей попусту просидел еще полчаса, затем не выдержал: «Хоть бы тварь какая выползла, ну никого» — и пошел отсюда куда глаза глядят — наудачу, бродить, побездельничать этот день…

— Рыба!

— Покажь!

— Семнадцать.

— Наказал!

— Фу-ты.

Греясь на солнышке в палисаднике под окнами дома, Фрол с Павлом после полудня резались в козла один на один.

— Чего-то надоело.

— Козел, вот и надоело.

— И Никита не идет. Айда куда-нибудь?

— Сиди. Ставь давай.

— Смыться, что ли?

— Поди к жене. Небось обрадуется.

— Избави бог. Она говорит: «Ты куда? А косяк Пушкин чинить будет?» Я говорю: «Пойду отдохну маленько». А она: «Ты уже два года только тем и занимаешься». — «Ну и чего? — говорю. — Воевал-то я четыре. А четыре, — говорю, — это два да два. Сочти, глупая, еще два осталось».

— Отбрил. И моя Марья ноет. А я чего? Гимлера убил — большое дело. Отдохнуть тоже надо.

— Им все мало.

— Не поверишь, я сейчас как пацан. Это ты поставил?

— Где?

— А вот. Мухлюешь, брат, твоя четыре-пусто. Я тройку, а ты к ней четверку присобачил.

— Рази?

— А то кто же? Змей Горыныч? На вот, собирай, — и смахнул фишки.

Фрол полез под стол, а Павел взял кружку с водой и тонкой струйкой полил из нее Фролу на ворот.

— Уа-айй! — Фрол пулей вылетел из-под стола.

— Лафа, правда? Давай еще?

— А там осталось?

— Навалом.

— Я сам. Дай.

Фрол отпил глоток и вдруг с размаху плеснул остатки в Павла.

— Аг…а… — Павел открытым ртом хватал воздух. — Ну, погоди, — и побежал в дом.

— Москва — Воронеж! — хохотал Фрол.

Павел вышел с ведром, наполненным водой примерно на три четверти.

— Промажешь, снайпер!

— Посмотрим.

— Буссоль тащи!

— Прижму, куда ты денешься.

— Слаб в коленках, — Фрол перебежал дорогу и встал возле колонки. — Посторонись, мамаша, — бросил он старушке, полоскавшей рядом белье, — а то искупаем.

— Ай, ребяты, — засуетилась старушка, отступая от греха к заборчику. — Шалить удумали.

— Ну? Пехота! — Фрол держал наготове ладонь под соском.

— Успеем, — Павел мелкими шажками осторожно подкрадывался ближе, выжидая удобный момент.

— Ааа! — Фрол нажал на ручку, и из-под ладони ударила широкая, тонкая полоска воды с радугой. — Сунулся? Смелее, смелее, пехота!

Павел зашел слева, вдоль забора, со стороны старушки.

— Не прыгай, мамаша, стой смирно. В тебя не посмеет.

— Убьют, — крестилась старушка. — Счас убьют.

Павел вдруг крикнул:

— Смотри! У тебя радуга!

— Игде? — рука у Фрола скользнула, и часть струи ударила в него самого. — Чтоб тебя!

Павел хлестнул из ведра. Фрол не успел увернуться и теперь стоял мокрый с головы до ног, отфыркивая с губ брызги. Павел довольно рассмеялся: «Спасибо, мамаша», — бросился наутек, но второпях наступил возле корыта на мыло, поскользнулся — бряк — и самому смешно. Тут уж не растерялся Фрол, подскочил к корыту и опрокинул его аккурат на Павла.

— Ребята, ребята, — забеспокоилась старушка. — Рази этим балуют?

— Все, мамаша! — сказал Фрол. — У нас боевая ничья.

Оба были хороши.

Они разделись до трусов и устроили себе удалую холодную баню.

— Сынки? А, сынки? Грипп ходит. Ужотко одного схоронили.

— У, мамаша, — говорил Фрол, подставляя спину под холодную сильную струю, бьющую из соска колонки. — Нас пуля не взяла, а ты грипп.

Они выжали брюки, рубашки, налили старушке корыто, и Павел, поймав на зуб мокрый ус, с неожиданной серьезностью сказал:

— Марья меня убьет.

— И меня моя вздернет. На суку.

— Надо бежать.

— Надо. По маленькой?

— Обязательно. Напоследок.

— Айда к Сашке, — весело сказал Фрол, — что-нибудь одеть даст.

— Постой. Посчитаю, сколько у меня.

— Ууу. Тут на бутерброд с сыром.

— Прощай, мамаша! Не обессудь!

Они повесили себе на плечи мокрую одежду и пошли. Фрол загорланил: «Очи черные, очи страстные…»

— Безбожники, — покачала головой старушка, глядя им вслед. — Хоть штаны бы надели.