Зоина крохотная комната размещалась, наряду с двумя другими, в одноэтажной деревянной пристройке — неказистой какой-то, несуразной, как гриб прилепившейся к боку солидного трехэтажного каменного дома. Это была квартира, каких Скоромцев прежде не видел. Ступенчато изогнутый, весь заставленный и завешанный хозяйственной мелочью, узкий, нелепый коридор, часть его одновременно служила кухней; в выбоине толстой каменной стены соседнего дома, как раз той, что была украдена пристройкой у улицы, за тонкой перегородкой, очень экономно устроили совмещенный санузел; двери скрипучие, осевшие; непривычно все, неопрятно… Зоя сказала, что две соседние комнаты занимают Боря и глохнувшая с каждым днем одинокая восьмидесятилетняя женщина.

Когда Скоромцев, удивившись, стал сожалеть и даже слегка возмущаться, как же возможно молодой интересной девушке жить одиноко и в столь жутких условиях, Зоя спокойно сказала, что ее в принципе устраивают и одиночество и сама квартира («Вот как? И одиночество тоже?»); что пристройку вот-вот снесут, а ей, к несчастью, обещают однокомнатную квартиру в новом районе; что ей жаль уезжать из Москвы, здесь, по существу, центр, настоящий город, Москва, и она бы охотно и дальше терпела неудобства, соседей, всю эту антисанитарию, только бы не ехать в новый белый район.

— Белый?

— Да. Там все какое-то белое. Дома, улицы, магазины. И сам воздух белый. В общем, белое прозябание.

— Мне кажется, я бы от одного Бори сбежал.

— Ну, что вы. С ним даже весело. Он очень интересный человек, между прочим. Вот только не может видеть, когда я прихожу не одна.

— Он что же — неравнодушен к вам?

— Да, он любит меня.

Скоромцев — как поперхнулся: так пугающе просто сказала.

— Извините, я не знал.

— Пустяки. Все это — так, забава.

— Вот оно что… И давно?

— О, да. Помолчав, он спросил:

— Вы сказали, что он интересный человек. Я что-то не нашел. Хулиган какой-то.

— Есть немного, вы правы, — улыбнулась она. — Но он здорово режет по дереву. Окончил университет… Дело, конечно, не в образовании. Он умен, знает жизнь и много страдал. Видит и понимает все на свете. Я всегда советуюсь с ним, когда трудно… А какой озорник и насмешник, ужас! Так гоняет моих кавалеров. Говорит: проверка на вшивость… Впрочем, хватит, оставим. Садитесь сюда. Поскучайте немного, я что-нибудь соображу к столу.

И вышла.

«А у нее уютно, не то, что там, за дверью… Да, мама, правильно: по обстановке можно узнать человека. Хороший он, добрый или плохой, мелкий, мещанин. Зоя не мещанка, мама. Я рад, что познакомился с нею. Хотя ты и говоришь, что незнакомых девушек надо обходить стороной, особенно тех, что сами навязываются, но, видимо, ты не права. Или не так. Не всегда права. Бывают исключения. Вот Зоя исключение. Да, мама, я сейчас очень доволен собой. Я не послушался тебя, и, видишь, как все интересно получилось. Столько новых впечатлений. А если бы я тебя опять послушался? Что было бы? Обыкновенный ужин, надоевший телевизор, да книга и молоко перед сном. Как говорит Зоя, «белое прозябание»…» Он сидел на раскладном стуле за небольшого размера столом. На длинном шнуре, свисавшем с потолка, покачивался от его дыхания, должно быть, самодельный, со вкусом, оригинально обшитый по каркасу разноцветными лоскутами, светильник («Не Боря ли сделал?»). Вверх от стола по стене уходило витиевато-овальное, в резной деревянной раме, большое строгое зеркало. На противоположной стене картина, писанная маслом, — ваза с диковинными цветами. Низкая кровать без спинки и бортиков, застеленная серо-коричневой, с голубым подбоем, и черными кубиками вразброс мешковиной. Трюмо в углу. Полки с книгами. Шкаф, куда они повесили верхнюю одежду, когда вошли… И все так чисто, прибрано, так со вкусом, согласно и расчетливо поставлено, повешено, разложено, что комната вовсе не казалась ни маленькой, ни загроможденной…

— Не заскучали?

— Что вы, нет. У вас так интересно.

— Вам нравится?

— Очень.

— Я рада.

Зоя вошла с подносом и теперь расставляла на столе чашки, чайник, тарелки.

— Не стоило беспокоиться, я не голоден.

— А я голодна.

— Извините… Опять я не то сказал.

— Ничего. Еще я ужасно хочу курить.

— Вы курите?

— Да. А вы?

— Нет. Мама говорит, что мне вредно.

— Мама? Вы все еще слушаетесь маму?

Скоромцев покраснел. Он уже настолько свободно чувствовал себя с Зоей, что потерял всякую бдительность.

— Нет, — сказал он, насупившись и еще больше досадуя на себя за то, что покраснел. — Я никого не слушаюсь. Я сам по себе. Можно мне закурить вашу сигарету?

— Ради бога. Вот, на полке. И спички там. Сами, пожалуйста, мне надо на кухню.

Оставшись один, Скоромцев встал и подошел к полке. «Что я делаю? Ведь мама права, когда говорит, что мне нельзя курить. Сам знаю, что вредно… Да, мама права. Я, слишком мягок, податлив, легко подвержен чужому влиянию. Меня несложно сбить с пути… А вот возьму и не буду курить… Поздно. Уже обещал. Нельзя поминутно менять решения… Однако что здесь читают?.. Достоевский, Томас Манн… Никогда бы не подумал. А это кто такой — Гердерлин? А Кьеркегор? Даже не слышал… Вот, ма, а ты все рекомендуешь современных, наших. А вот у Зои ни одного на полке нет…»

— Книги смотрите?

— Да… Почему-то советских авторов у вас нет.

— Есть, но мало.

— Не заслуживают?

— Я этого не говорила.

— А я считаю, что даже самые модные еще должны пройти проверку временем.

— Вы совершенно правильно считаете, Женя.

— Иронизируете?

— Боже упаси.

— Не хотите говорить о современной литературе?

— Идите-ка лучше к столу. Стынет.

На сковороде еще шипуче потрескивало масло; просторно, углом друг к другу лежали два куска мяса. Зоя поставила на стол початую бутылку водки, рюмки.

— Разливайте, Женя. Выпьем.

Скоромцев хотел было возразить, сказать, что пить ему нельзя, вредно, но следом подумал, что выйдет неловко, нехорошо. И, сев, молча стад разливать.

— Будем живы и здоровы, — сказала Зоя.

Чокнулись, выпили.

— Ешьте.

Скоромцев послушно взял нож и вилку. Попробовав, сказал:

— Вкусно.

— Ешьте, ешьте. На меня не смотрите. Голодный человек некрасив.

А он смотрел. Они молча ели. И Зоя время от времени поднимала глаза. Пересматриваясь, иногда улыбаясь друг другу, они словно продолжали говорить. Сама механика ужина — сидение напротив друг друга, звяканье ножей, вилок, двиги мясной мякоти о тарелку, все то, что обыкновенно несет с собой процесс принятия пищи, — сближало их сейчас скорее и надежнее любых слов.

— Еще по одной, Женя?

— Не опьянеем?

— Ну, что вы.

Выпив, Зоя попросила сигарету. Скоромцев встал, принес и предложил. Поколебавшись, взял и себе.

Глотнув дыма, закашлялся.

Отметил, что Зоя, обратив внимание, как он неумело курит, ничего не сказала. Рассердился на себя, сломал, придавил в пепельнице едва начатую сигарету. Не спросясь, по-хозяйски, плеснул себе в чашку чаю, глотком запил горечь.

— Хотите музыки, Женя?

— А есть? Очень хочу.

Не сходя со стула, Зоя нагнулась, запрокинула кверху край мешковины, укрывавшей кровать, и вытянула из-под нее уже готовый, заправленный пластинкой проигрыватель. Включила.

Запел по-французски неизвестный Скоромцеву певец.

Взяв со стола пепельницу, Зоя легла с сигаретой на кровать, повыше под голову положила подушку.

Она курила и слушала певца, глядя в потолок. Скоромцев видел ее открытые до локтей руки, чуть взбившуюся у колен юбку, полные икры и смятые шлепанцы, зависшие над краем кровати. И дивился, и не понимал, как это? что? почему? за что ему все это? он ли сейчас здесь, один на один с красивой, умной, желанной девушкой, не сон ли со мной, мама?.. Вот я и выпил, и покурил, и сижу пьяненький с девушкой в комнате, а она так красива, мама, так хороша, что не могу передать, и я так рад, что здесь, с нею рядом, близко, можно руку протянуть и потрогать, а не дома, не с тобой, ты прости меня, ма, я тебя по-прежнему люблю, но сейчас мне хорошо не с тобой, а с Зоей, ты бы пришла в ужас, узнав, что мы уже целовались, а я бы, ма, знаешь, женился на ней, сразу, не раздумывая, хотя ты и говоришь, что брак чрезвычайно ответственное дело, что любовь это одно, а брак совсем другое, брак важнее для человека, чем любовь, брак — сделка, да-да, если хочешь, самая крупная и ответственная сделка в жизни, и относиться к этому следует с подобающей серьезностью, а не как некоторые: взял и женился, встретил девушку, погуляли, поцеловались, и давай прямо в загс, а потом, через год-полтора, выясняется, что ошиблись, жить вместе дальше, невозможно, и в результате развод, искалеченная во цвете лет жизнь, потому что, как правило, успевают ребенка завести, и вот все насмарку, годы учебы, планы, мечты, все.

— Зоя, вы были замужем?

— Была.

— Да?.. А я вот нет. Не знаю, что это такое.

— Еще узнаете.

— Вы думаете?

Скоромцев говорил медленно, хмельно вытаскивая из себя, складывая слова; блаженная, глуповатая улыбка не сходила с его лица.

— Вы простите, Зоя, что я вас расспрашиваю. Мне хочется о вас многое узнать… Мне еще не приходилось… Я чувствую себя… счастливым, честное, слово. Это не со мной, нет. Чтобы такая девушка, как вы… Нет, не верю, что здесь, с вами. Что все по-настоящему, наяву.

— Пожалуйста, что вас интересует? — Зоя говорила ровно, безо всякого волнения. — Я отвечу, если смогу.

— Я теряюсь. Мне все о вас интересно знать… Вот вы одна. Были замужем. Не представляю, сколько вам… лет… Извините… Вы много читаете, любите музыку. Все замечаете. Видите все мои промахи, только молчите. Вы умны и проницательны… А родители у вас есть? Мама, папа?

— Есть.

— А где они?

— Не знаю…

Скоромцев, смешно раскрыв рот, ждал, что она продолжит, объяснит. Но она молчала.

— Если вам тяжело говорить, я больше не буду спрашивать.

— Да, лучше не надо… Вы, Женечка, чисты и наивны. И, ради бога, оставайтесь таким подольше.

— Нет, — замотал головой Скоромцев. — Я не хочу. Я хочу, как вы. Все видеть, знать и понимать.

— Глупенький, — улыбнулась Зоя, посмотрев на него. — Захмелели. Ну, идите ко мне.

— Куда?

— Сюда, — и похлопала рядом с собой по покрывалу. — Будем лежать и слушать музыку. Это лучше, чем говорить о неприятном. И вообще, молчать и слушать лучше, чем говорить. Согласны?

— Как вам?

Он уже не думал о ее родителях. Мысли другие, одна смелее, страшнее и слаще другой затолкались в его голове. Ударила дрожь.

Зоя лежала, спокойной доброй улыбкой звала к себе, а он стоял и дрожал, суетливо перебегая глазами с ее лица на то место на кровати, где она хлопала ладонью, и обратно, туда и обратно, не в силах решиться ни пойти к ней, ни остаться у стола… Посреди грешных видений всплыло скорбное, осуждающее лицо мамы, он вспомнил, что отцыганил всего три часа, а Зоя приглашает лечь; стало быть, неизвестно, как надолго, сколько он еще пробудет у нее; может, она хочет оставить его на всю ночь?.. Или спросить?.. Нет, нельзя. Как же спрашивать про такое? Стыдно и глупо. Смешно. Вы оставляете меня, Зоя на ночь? Хорош бы я был, если б спросил… Нет, надо пойти позвонить… Но что я скажу маме? На всякий же случай надо на ночь отпроситься. А вдруг?.. Она не переживет, умрет там, сразу, возле трубки… Ох, ма, как ты меня все-таки сковываешь…

— Ну, что же вы, Женя? Почему медлите? Смелее, я вас не обижу.

— Да зззнаю.

— Что вас смущает?

— Который теперь час?

— Половина одиннадцатого. Но почему вы спрашиваете, у вас часы на руке?

— Мне надо… выйти.

— В туалет?

— Нннет, что вы. Позвонить.

— Опять?.. Да, деловой вы.

— Скккованный, — пошутил Скоромцев.

— Что ж делать, ступайте. Автомат помните где?

— Кажется… помню.

— Не сбежите?

— Нннет, — замотал головой Скоромцев; попробовал улыбнуться: — Куда я теперь от вас денусь.

— Тогда бегом. Возвращайтесь скорее.

— Ага. Я бббыстро.

— Оставьте открытой наружную дверь, чтобы не звонить, не беспокоить, хорошо? Спрячьте «собачку», когда будете выходить.

— Понял.

Он прошел в угол, открыл шкаф. Неаккуратно, смято напялил плащ и сконфуженно, согнуто, боясь посмотреть на Зою, вышел.