В Шилове, под Рязанью, поставили меня сразу в Совете вторым лицом, по-нынешнему — заместителем. А отец твой по партийному делу не захотел — то портняжил, то лес ходил валить. Беспоко-о-ойный, с норовом.

Родился там у нас вскорости Юрочка, а Петька, брат твой по отцу, с нами отдельно жил, у свекра со свекровью.

Жизнь у нас с твоим отцом пошла ладная, почти без ссор, и к народу я опять подобрела. Только вот, признаться тебе, былого огня что-то во мне поубавилось, и мало-помалу домашняя я становилась, общественные дела вроде как и потом.

Небось, и не знаешь, что за время было. Право, все нервы себе выкрутишь.

И отец твой в Москву захотел — вынь да положь ему столицу. Признаться тебе, это я его, грешная, надоумила. Чай, он-то, отец, думал, что это он своим умом достигнул, ну да я и не мешала ему так по-своему думать, пускай.

Вот и махнул он в Москву. Один сперва, вроде как на разведку — э-э, кажись, я ж тебе про то сказывала?.. Ты меня, сынок, останови, если что, — у самой-то у меня памяти ни шиша нет… И где только я ее потерять умудрилась?

Правильно — говорила я тебе, вспомнила. Как я в Москве очутилась, про то я тебе сказывала.

Там у меня вскорости Юрочка помер. Долго хворал, а потом помер. Опять слезы. Слегла я тогда. Паралич расшиб и веко на один глаз упало. Стала я вроде как одноглазая.

Но ничего — встала. Работать пошла, жить дальше.

Батюшки, сколько ж я смертей повидала на своем веку! Что-то чересчур для одной бабьей жизнюшки. Ох, чересчур.

Вот с тобой только и повезло. Шестенький ты мой. Один вырос. Один за всех.