— Земную жизнь пройдя до половины, он очутился в сумрачном лесу, — произнес Розенфельд, глядя в окно, где перед входом в кафе профессор Берг раскрыл зонт, будто парашют, и боролся с ветром, а струи дождя поливали его макушку.

— Ты о чем? — спросил инспектор Сильверберг, проследив за взглядом друга.

— Что? — вздрогнул Розенфельд. — А… Цитата. То есть почти.

— Берг, — сказал инспектор, потянувшись за кружкой пива, — скоро отпразднует свое семидесятипятилетие. Ты об этом подумал?

Ветер вырвал, наконец, зонт с поломанными уже спицами из руки профессора и потащил по улице. Похоже, только тогда Берг понял, в какой реальности находится, и, подняв воротник, прикрывая руками мокрую лысину, побежал к машине, припаркованной под знаком «Стоянка запрещена».

— Три четверти века, — задумчиво произнес Розенфельд. — Думаешь, это имеет отношение к смерти Штемлера?

— Нет, конечно, — удивился Сильверберг. — Так же, как Данте не имеет отношения к профессору Бергу. Твоя ассоциация ничем не лучше моей.

— Да. Только моя ассоциация относилась к Штемлеру, хотя смотрел я на Берга. А твой трюизм — к Бергу, хотя думал ты о Штемлере.

— Меня поражает, — сказал Сильверберг, — твоя способность читать мысли, хотя ты этого не умеешь.

— Парадокс, — усмехнулся Розенфельд. — Но ты действительно думал о мертвом Штемлере, а не о живом Берге.

— Я подумал, — сказал Сильверберг минуту спустя, — что Штемлеру через месяц исполнилось бы семьдесят. И жизнь его прошла. Полжизни назад, в семьдесят третьем, он приехал в Штаты из России…

— Из Советского Союза, — механически поправил Розенфельд.

— В Советском Союзе не было России? — усмехнулся Сильверберг. — Москва — не Россия? Не будем спорить о деталях. Приехал — с женой и желанием стать здесь физиком.

— Он и там был физиком. — Розенфельд не мог обойтись без поправок.

— Там — не здесь. Здесь он полжизни назад действительно оказался будто в темном лесу. Как Данте. Ничего в этой жизни не понимал, все казалось ему странным, темным, непривычным. Он стал тем, кем хотел. Доктор. Профессор. Занимался самыми темными местами в физике. Кванты, частицы. И умер за неделю до семидесятилетия — легко и безболезненно: от остановки сердца. Как сказала бы моя мама, упокой Господь ее душу: «он умер, как святой». Я бы тоже хотел, когда придет мое время…

— Да-да, — нетерпеливо прервал друга Розенфельд, не выносивший высоких оборотов в обыденной речи. «Мы не в церкви», — возможно, хотел он сказать, но ограничился констатацией: — Думал ты о Штемлере сейчас не поэтому, верно? Тебе нужно решить: отправлять ли тело профессора на аутопсию.

— Бедная миссис Штемлер… — вздохнул Сильверберг. — Ей и так нелегко, зачем осложнять ей жизнь? Врач в госпитале святого Патрика, куда профессора привезли на «скорой», выдал заключение о смерти: остановка сердца в результате острой сердечной недостаточности. Семейный врач диагноз подтвердил. Штемлер страдал ишемической болезнью. Сердце могло сдать в любую минуту. Я бы и не знал об этом, если бы не заявление Браннера. Это физик, он был у профессора постдоком. И теперь очевидный случай становится предметом полицейского рассмотрения. Не скажу — расследования, потому что расследовать там нечего, коту ясно.

— Откажи в просьбе, в чем проблема? — пожал плечами Розенфельд.

— Я отказал бы, поскольку Браннер всего лишь коллега, человек, можно сказать, посторонний. Но к заявлению приложена приписка миссис Штемлер. Отказать вдове гораздо труднее. Но тебе-то что до всего этого?

— Закажи мне научную экспертизу! Если не закажешь, у меня не будет повода расспрашивать сотрудников профессора о деталях эксперимента, который меня очень интересует.

— Не хочу говорить об этом! Допивай кофе, а мне надо работать.

— Так ты закажешь экспертизу?

Сильверберг бросил на эксперта возмущенный взгляд и вышел из кафе, попытавшись хлопнуть дверью. Дверь закрылась медленно, с обычным достоинством и печальным вздохом.

* * *

— Ты читал заключение Шелдона? — спросил Сильверберг, войдя без стука в закуток Розенфельда и наступив другу на ногу, вытянутую в сторону двери.

— Черт, — рассеянно отозвался Розенфельд, читая с экрана текст на языке, которого Сильверберг не знал. — Ты можешь входить не так стремительно?

Сильверберг уселся на единственный стул, стоявший у стены рядом с компьютерным столиком. Розенфельд ногу убрал, и Сильверберг вытянул свои, упершись подошвами в противоположную стену.

— Хочешь, — спросил он, — я вместо тебя напишу заявление с просьбой о предоставлении удобного кабинета? На твоем месте я бы…

— Ты это говоришь каждый раз, когда наступаешь мне на ногу, — буркнул Розенфельд. — Меня кабинет устраивает. Никто здесь не задерживается больше, чем на минуту, и это главное достоинство, которое я не обменяю на кабинет размером в три холодильных шкафа.

Он оторвал, наконец, взгляд от экрана.

— Так что написал Том?

— Ты хочешь сказать, что еще не читал… — начал возмущаться Сильверберг, но Розенфельд перебил друга:

— Я получил документ восемь минут назад, но сначала хотел дочитать статью.

— Эту? — подозрительно спросил Сильверберг, бросив взгляд на экран. — Она на каком? Русский?

— Русский, — подтвердил Розенфельд. — Это одна из статей Штемлера, опубликованных в России…

— В Советском Союзе, — механически поправил Сильверберг.

— …до его отъезда.

— Прочитай заключение Тома. Не знаю, как у тебя хватает терпения…

— Все надо делать последовательно, и тогда ты добьешься успеха, — нравоучительно сказал Розенфельд. — И никогда не бросай начатого на середине.

— Оставь свои сентенции! — возмутился Сильверберг. — Ты будешь читать Тома или нет?

Розенфельд пожал плечами и вывел на экран документ, пересланный Сильвербергом. Заключение патологоанатома.

— Смерть произошла в результате остановки сердца, причиной которого стала закупорка коронарной артерии… м-м…

— Ты этого ждал? — мрачно спросил Сильверберг.

— Пожалуй, нет. — Розенфельд всматривался в текст, как в небо, на котором внезапно появилась яркая звезда, которой не могло быть в известном с детства созвездии. Читая и шепотом проговаривая каждое слово, Розенфельд дошел до конца документа и вернулся к началу, собираясь, видимо, прочитать заключение еще раз, а потом опять.

— Учить наизусть будешь, когда я уйду, — нетерпеливо сказал Сильверберг. — Скажи, что ты об этом думаешь.

— То же, что Шелдон, конечно.

— Как ты успел прочитать, Том не думает ничего, только фиксирует.

— Я тоже.

— По-твоему, Браннер предполагал что-то такое?

— Что-то он подозревал, верно? И сумел убедить миссис Штемлер. Так я могу заняться научной экспертизой? Ты возбудил дело о смерти Штемлера, верно?

— Если ты откроешь следующий за письмом Тома документ, то найдешь обращение о полномасштабной экспертизе этого странного случая. Как сказал Том, позвонив мне сразу после того, как отправил заключение: «В жизни не видел ничего подобного и не предполагал, что такое в принципе возможно».

— А ты говорил — внезапная остановка сердца, обычное дело…

— Займись этим. — Сильверберг попытался встать, ударился локтем о край книжной полки и зашипел от боли. — А я поговорю с Браннером и миссис Штемлер.

— Я тоже начну с Браннера, — кивнул Розенфельд, возвращая на экран текст русской статьи. — После тебя, конечно.

* * *

Сначала тем не менее Розенфельд позвонил Шелдону. Патологоанатом ответил мгновенно, будто ждал звонка — может, действительно ждал, готовый в любую минуту выехать, исследовать, констатировать и, если необходимо, высказать свое мнение, в котором он обычно сомневался, но все равно отстаивал и оказывался прав.

— Ты мог бы позвонить и раньше! — воскликнул Шелдон прежде, чем Розенфельд успел поздороваться. — Я поражен: такой уникальный случай, а ты все не звонишь и не звонишь.

Розенфельд, в кои-то веки растерявшийся перед словесным напором, пробормотал что-то невнятное о том, что дожидался назначения научной экспертизы, и вклинился наконец с вопросом:

— Могла ли песчинка попасть в кровеносную систему естественным путем?

— Это не песчинка. То есть не такая, какую можно найти в песочнице или на пляже. Гораздо меньше, около половины миллиметра. Предположительно силиконовый предмет неправильной формы. Размер достаточный, чтобы перегородить артерию и прервать кровопоток. Смерть наступила практически мгновенно.

— Профессора можно было спасти, если бы…

— Вряд ли, — перебил Розенфельда Шелдон, способный перебить кого угодно, включая полковника Сайлеса, выстреливавшего во время совещаний сотню слов в минуту. — Врачи — если бы в этот момент рядом с профессором были врачи со всем оборудованием — попытались бы запустить сердце обычными способами, включая электрошок, но в данном случае это ни к чему не привело бы. Даже прямой массаж сердца не помог бы — никто ж не мог знать, что именно перегородило артерию!

— Да-да, — на этот раз более напористым оказался Розенфельд. Слушать лекцию у него не было времени. — Но как песчинка попала в кровь?

— Понятия не имею, — буркнул патологоанатом.

— Укол? Следов на теле ты не обнаружили, знаю, у тебя написано. Но, в принципе…

— Гипотез не измышляю. Факт я предъявил, разбирайтесь.

— Но медицину ты знаешь лучше, чем я.

— Не спорю.

— Можешь неофициально…

— И конфиденциально?

— Да. И конфиденциально высказать свое мнение.

— Могу. Мое мнение: понятия не имею, каким образом песчинка — назовем ее так — оказалась в кровотоке. Кстати, песчинка могла попасть, не спрашивай как, в любую из больших вен, кровоток за секунды притащил ее в сердце, где песчинка застряла, что стало причиной смерти.

— А в те секунды, когда песчинка еще находилась в вене, профессор мог почувствовать себя плохо?

— Не думаю. В любом случае он не смог бы ничего предпринять, даже потянуться к телефону не успел бы.

— Понятно… — протянул Розенфельд.

— Тебе понятно? — удивился Шелдон. — Завидую!

— Нет, я хотел сказать…

— Понимаю, что ты хотел сказать, — вздохнул патологоанатом. — Хочешь знать мое совсем приватное мнение, с которым я, конечно, не согласен, будучи материалистом, атеистом и отнюдь не мистиком? Так вот: то, что произошло с профессором, можно было бы назвать чудом, если бы я хоть на мгновение поверил, что сверхъестественные явления происходят в реальности. Считай, что я этого не говорил.

После короткой паузы, в течение которой Розенфельд обдумывал странную фразу, патологоанатом сказал со вздохом: «Не завидую тебе» и отключил связь.

* * *

Розенфельд закончил читать «русскую» статью Штемлера, опубликованную за полгода до отъезда молодого физика из Советского Союза, и принялся за другую: первую, опубликованную будущим профессором после того, как он начал работать нештатным преподавателем в Северо-Западном университете — похоже, единственном, где в начале семидесятых годов прошлого века устраивались бывшие советские научные работники. «Русская» статья, насколько понял Розенфельд, изучавший язык самостоятельно и не считавший свои познания достаточными, была посвящена популярной в те годы проблеме квантовой симметрии SU (2). Первая американская работа оказалась совсем на другую тему: о проблеме наблюдателя в квантовой физике. Проблема квантовых наблюдений, похоже, занимала Штемлера всю вторую половину жизни.

Список работ, опубликованных Штемлером, был длинен, а большая часть названий — непонятна, хотя Розенфельд и считал себя если не знатоком, то, во всяком случае, и не полным профаном в квантовой физике. Прочитав — точнее, пробежав по диагонали, как муха по стене, — две статьи тридцатипятилетней давности, Розенфельд обратился к последней, опубликованной три месяца назад в журнале «Физикал ревю леттерз». Статья называлась «Квантовая телепортация запутанных многоатомных систем в применении к физическому принципу Тегмарка в рамках четырехуровневой многомировой интерпретации: теоретическое рассмотрение и инфинитный анализ».

Обычная история: каждое слово в названии было понятно, но, сложенные в цепочку, они создавали непонятную конструкцию, не рассыпавшуюся только по причине внутренней логики, тоже, в свою очередь, невидимой для постороннего глаза.

О Штемлере Розенфельд слышал и раньше — не мог не слышать: профессор время от времени выступал на канале CNN в вечерней программе новостей, в самом конце, когда ведущие позволяли кому-нибудь из ученых, считавшихся ведущими в своей области науки, сказать на камеру пару слов (не больше сорока секунд, а то телезритель заскучает и переключит канал!) о последних сенсационных разработках. Слово «сенсация», насколько помнил Розенфельд, было Штемлеру ненавистно, а ведущие это слово обожали и произносили с удовольствием, переходившим в экстаз, что вызывало у профессора нервную улыбку, переходившую в тик.

О чем рассказывал (за полминуты!) Штемлер в последней передаче, Розенфельд не помнил, дату посмотрел в программе (шесть недель назад) и собрался было забраться в архив CNN, но усилием воли заставил себя вернуться к статье, в названии которой ему привиделось некое противоречие. Штемлер был экспериментатором — выступая по телевидению, всегда рассказывал о проведенных опытах, о результатах и (в ответ на стандартный вопрос ведущих) о том, как результаты тончайших квантовых экспериментов станет возможно (желательно, в ближайшем будущем) использовать в промышленности и повседневной жизни. В каждой передаче ведущий произносил одну и ту же фразу — видимо, чтобы вызвать у телезрителя просчитанную эмоцию, постоянную, как выделение слюны у собак Павлова при яркой вспышке лампы. «Все знают, — радостно сообщал ведущий, — что, если бы не наша лунная программа, о которой в те годы говорили, что она никому не нужна, кроме политиков, так вот, если бы не полеты «Аполлонов», на кухне у каждой хозяйки не было бы тефлоновых сковородок! Полет на Луну — и тефлон в кухне! А ваши эксперименты, профессор, позволят ли они…» — «Конечно, — отвечал Штемлер и принимался объяснять, какие замечательные блага ожидают в ближайшие годы простого налогоплательщика, но успевал произнести ровно два с половиной слова, поскольку на третьем ведущий перебивал гостя и с сожалением сообщал, что время передачи подошло к концу, и о великолепных успехах современной физики мы узнаем в одной из ближайших программ, спасибо, профессор, всего вам хорошего и всяческих успехов в вашей таинственной науке. Перед тем, как появлялась заставка, Штемлер успевал договорить третье слово в начатом предложении, но зритель не успевал услышать, потому что музыка встревала чуть раньше, чем появлялась картинка.

Экспериментатор, да. А последняя статья — сугубо теоретическая. Розенфельд пролистал на экране то, что обычно называли текстом: на деле текста в семистраничной статье набиралось максимум на один не очень длинный абзац. Остальное — формулы, графики, математические значки и ссылки на инфинитную математику, о которой Розенфельд слышал просто потому, что слышал обо всем, что происходило в науке, обращая при этом внимание только на то, что было ему интересно в данный момент, а таинственная инфинитная математика в список его оперативных интересов пока не входила.

Какое все это может иметь отношение к смерти Штемлера? Нужно понять, как песчинка (силикатное тело неправильной формы размером меньше миллиметра) попало в кровь. Песчинку шприцем не введешь, да никто и не делал Штемлеру укола, профессор был в комнате один, дверь заперта изнутри, ключ торчал в замке.

Все это содержалось в отчете службы 911, поступившем в полицию в ответ на запрос Сильверберга, вынужденного после аутопсии открыть дело.

Розенфельд сделал несколько пометок на полях прочитанных статей и позвонил Сильвербергу. Инспектор, по идее, должен был уже вернуться после разговора с вдовой Штемлера и с его постдоком.

— Ну? — сказал Розенфельд, когда инспектор устало произнес: «Да, я уже у себя».

— Полиции там делать нечего, — продолжил Сильверберг после долгого молчания, в течение которого Розенфельд слышал шаркающие звуки, будто приятель тщательно собирал ребром ладони со стола хлебные крошки. На самом деле инспектор тер свободной рукой щеку, продолжая другой рукой прижимать аппарат к уху. — Штемлер вошел в свой домашний кабинет около половины седьмого вечера, будучи вполне здоровым и бодрым. По словам вдовы. Заперся изнутри — он всегда так делал, когда хотел поработать в одиночестве.

— Заперся от жены? Мог бы попросить не мешать.

— Я спросил об этом. Миссис Штемлер ответила, что привычка запираться появилась у мужа много лет назад, когда их единственный сын, бывало, ломился в кабинет, несмотря на строгий приказ отца и запрет матери.

— Сын? — удивился Розенфельд. — Не видел указаний о сыне. В Википедии об этом ничего нет.

— Арнольд, — вздохнул Сильверберг, — умер еще в Москве в возрасте семи лет от инфекционного менингита, и родители предпочитали об этом не упоминать.

— Понятно, — буркнул Розенфельд. — Нигде не упоминать, но все время помнить…

— Это не имеет отношения к делу, согласен?

Розенфельд пожал плечами, но этот жест, естественно, прошел мимо внимания Сильверберга.

— Профессор заперся, как обычно, — подчеркнул инспектор голосом последнее слово. — До половины девятого из кабинета не доносилось ни звука. По словам миссис Штемлер, за это время никто в квартиру не входил и не выходил, дверь в кабинет была постоянно в ее поле зрения, поскольку все это время миссис Штемлер находилась в гостиной, где читала роман Базена «Супружеская жизнь». В русском переводе.

— Что-то не в порядке в супружеской жизни? — заинтересованно спросил Розенфельд.

— В романе или у супругов Штемлер?

— У супругов, конечно.

— Миссис Штемлер об этом не говорила. А роман она перечитывала много раз.

— Продолжай…

— В половине девятого миссис Штемлер отложила книгу и крикнула мужу, что чай будет готов через несколько минут. Традиция: пить вечерний чай с домашним пирогом, который пекла миссис Штемлер. В тот день был яблочный. Сегодня — сливовый.

— Ага, — сказал Розенфельд.

— Она угостила меня пирогом, и я не отказался.

— «Еще не стерлись башмаки, в которых мужа в землю положила…»

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего, — вздохнул Розенфельд. — Наверно, женщинам нужно как-то отвлекаться от печальных мыслей. Пирог, например, испечь…

— Не знаю. Если хочешь, вечером спрошу у Мэгги, как она будет переживать, если я умру при исполнении служебных обязанностей.

— Пирог не подгорел?

— Нет. Тебя пирог интересует или…

— В том числе.

— В общем, все было как всегда. Она позвала мужа, тот на протяжении многих лет отвечал «Сейчас, милая». Миссис Штемлер разлила чай по чашкам, положила на тарелочки пирог и позвала мужа еще раз, немного уже обеспокоенная молчанием. Ответа не было. Она постучала. Потом дернула за ручку — заперто. Крикнула. Подергала. Несколько раз позвонила мужу на мобильный. Звонки она слышала. И впала в панику.

— Представляю, — буркнул Розенфельд. — Поскольку смерть выглядела естественной и подозрений не вызвала, то следственные действия не предпринимались: осмотр места, снятие улик, отпечатков пальцев…

— Сразу — нет, — признал Сильверберг. — Только после заключения Тома. Пока мы с миссис Штемлер беседовали, криминалисты поработали в кабинете профессора. Ничего, что могло бы вызвать подозрение. Отпечатки пальцев только самого Штемлера и его жены. Окна — их там два — закрыты на задвижки, причем, сверху и снизу, открыть и затем закрыть створки снаружи невозможно. Дверь в кабинет одна. Так что…

— Можно подумать, — сказал Розенфельд, — если бы ты доказал, что комната не была закрыта, это что-то изменило бы в выводе. Кто бы там ни был, как он — или она — мог запустить песчинку в кровь Штемлера, если следов укола Том не обнаружил? И еще: я не получил результатов химического анализа песчинки.

— И не получишь, — буркнул Сильверберг. — Их нет.

— Когда будут? Может, поторопить Беренстайна?

— Поторопи, — согласился инспектор. — Потом расскажешь, что тебе ответят.

— А что… — начал Розенфельд, но Сильверберг быстро сказал: «Извини, ко мне пришли» и отключил связь.

«Мое предчувствие меня не обмануло», — вспомнил Розенфельд неизвестно когда и при каких обстоятельствах услышанную фразу (ему даже показалось, что кто-то ее пел, но ручаться он не стал бы). Набирая номер химической лаборатории, Розенфельд приготовился услышать обычное: «Работаем, но ты же знаешь, как мы завалены…» Вместо этого раздраженный голос Беренстайна сказал, едва Розенфельд сообщил о причине звонка:

— Я уже подал рапорт о плохом качестве хранения вещдоков.

— Прости, не понял.

— В описании речь идет о «предмете предположительно силиконового состава, неправильной формы, размер меньше миллиметра».

— Да, именно…

— Так вот, Шелдон аккуратно, по его словам, медицинским пинцетом перенес предмет в кювету и запечатал.

— Обычная процедура.

— Кювета была пуста, когда ее вскрыли в лаборатории.

— То есть? Песчинка очень маленькая… Может…

— Не может, — отрезал Беренстайн. — Мы работаем и с более мелкими препаратами. Кусочки кожи из-под ногтей жертвы или подозреваемого, там встречаются десятые доли миллиметра. Можешь мне поверить — кювета была пуста.

Розенфельд помолчал, перебирая варианты.

— Как ты это объясняешь? — спросил он наконец.

— Том был неаккуратен, как еще?

— Сам он, конечно, утверждает обратное?

— А как по-твоему? Все, мол, сделал по правилам.

— В результате — препарата нет.

— К сожалению. Так что ничем помочь не могу.

— Спасибо, — рассеянно произнес Розенфельд, уже отключив связь.

* * *

В университете Розенфельд знал каждый закуток, бывал здесь много раз, не только по работе, гораздо чаще — послушать интересную лекцию или поговорить о природе вещей, как это делал в свое время Тит Лукреций Кар, с той разницей, что свои заключения римлянин изложил в трактате, пережившем века, а Розенфельд хранил полученные знания в системе файлов, становившейся со временем все более разветвленной и менее пригодной для использования.

Был предвечерний час, студенты дневного отделения успели разбежаться, студенты, приезжавшие на вечерние лекции, еще не успели собраться, в коридорах было пусто. Розенфельд любил это время — преподаватели расслаблены, на вопросы отвечали рассеянно и потому чаще попадали в логические ловушки, устраивать которые Розенфельд был мастер. Угодив в расставленную ловушку, иной профессор и сам задумывался над вопросом, обычно проходившим мимо его внимания. Тогда он принимал Розенфельда всерьез, и начинался разговор о мироздании, физике, человеческой природе, психологии, устройстве мозга… Время забывалось, на часы не смотрели, на звонки не отвечали, расходились, бывало, за полночь, а однажды Розенфельд просидел с доктором Вингейтом до утра, разбираясь в квантовой природе сознания, и, когда вышли из кабинета в залитый лучами недавно взошедшего солнца коридор, Вингейт сказал с недоумением:

— Что-то не так. Почему-то солнце заходит на этой стороне, там же восток!

Хорошо посидели, да.

За дверью с номером «372» слышны были два голоса — мужской и женский. Розенфельд, уже поднявший руку, чтобы постучать, замер, пытаясь понять, чьи голоса он слышит. Если профессор Гуан Вей говорил со своей аспиранткой Магдой Зив, стучать было можно и даже нужно, а если там другая женщина… Голос был не знаком, и эксперт опустил руку. Отойти от двери он, впрочем, не успел — она распахнулась, и на пороге появились двое: женщина лет шестидесяти, в темно-синем брючном костюме, с изящной черной сумкой через плечо, в огромных очках с сильными стеклами, из-за которых лицо выглядело будто состоявшим из двух частей, и мужчина, следовавший за ней с угрюмым видом человека, пытавшегося доказать теорему Ферма и потерпевшего сокрушительное поражение. Мужчине было лет тридцать, и одет он был настолько стандартно, что ни на какой детали его темного костюма невозможно было зацепиться взглядом.

Профессор Гуан — Розенфельд успел разглядеть — сидел за столом, сложив руки на груди и рассматривая что-то на потолке.

— Извините, — пробормотал Розенфельд, шагнув назад.

Женщина прошла мимо, не подняв взгляда, а мужчина остановился, внимательно посмотрел на Розенфельда и поспешил за женщиной, удалявшейся по коридору. Догнал, пошел рядом и, как показалось Розенфельду, в чем-то пытался оправдаться, прижимая к сердцу левую руку, а правой поддерживая спутницу под локоть. Они дошли до пересечения коридоров и скрылись за углом.

— Можно? — спросил Розенфельд в открытую дверь.

— Да, — сказал профессор Гуан, не отрывая взгляда от невидимой трещины в потолке, сквозь которую, видимо, светили далекие звезды, или можно было разглядеть какой-нибудь из скрытых параметров квантовой физики.

Розенфельд вошел, закрыл дверь и сел у стола напротив профессора, опустившего, наконец, взгляд и узнавшего гостя.

— Добрый день, мистер Розенфельд, — приветливо сказал профессор. — Рад вашему посещению. Чай, кофе, сок?

— Спасибо, — сказал Розенфельд. — Возможно, позже.

Намек на то, что разговор может оказаться долгим, профессор, конечно, понял и принял официальную позу: прямая спина, ладони на столе, вопросительный взгляд, ничего не выражавшая улыбка крепко сжатыми губами.

Молчание. Если посетитель пришел, чтобы задать вопрос, пусть спрашивает.

— Мои соболезнования по случаю смерти профессора Штемлера, — сказал Розенфельд.

Гуан кивнул — соболезнование было принято.

— Я прочитал кое-какие статьи профессора, — сообщил Розенфельд. — Слышал кое-какие его выступления по телевидению. Видел месяца два назад вашу с профессором дискуссию на семинаре о бесконтактных квантовых наблюдениях.

В ответ на вопросительный взгляд Розенфельд объяснил:

— Нужна была консультация доктора Закревски по одной из экспертиз, которую я тогда проводил. Мне сказали, что доктор на семинаре, вот я и пошел, чтобы он не успел от меня убежать.

— Марек любит убегать. — Неожиданно с лица профессора Гуана исчезло официальное выражение, он заразительно рассмеялся, заложил руки за голову и превратился в доброго старичка, готового посудачить о коллеге, а заодно обсудить — если собеседник готов — насущные проблемы мироздания. — Удалось вам его заарканить? Это редко у кого получается. Студенты таскаются за ним неделями, надеясь на пятиминутный разговор.

— Мы говорили часа три, — сообщил Розенфельд.

— Со мной столько не получится, — закивал профессор, став похожим на китайского болванчика. Впечатление быстро исчезло, но в памяти осталось: теперь Гуан будет всегда ассоциироваться у Розенфельда с фарфоровой игрушкой, которую он разбил много лет назад, пытаясь отделить голову от туловища. Постоянно качавшаяся голова с выпученными глазами наводила на него необъяснимый ужас. Когда голова разбилась, ужас закончился.

— У меня через полчаса лекция на вечернем факультете.

— Собственно, — сказал Розенфельд, — я только хочу понять: квантовая магия — красивый термин, или действительно в этом есть что-то магическое, несовместимое с законами физики?

Профессор наклонился вперед, протянул руку и коснулся пальцами локтя Розенфельда, будто хотел проверить, материален ли посетитель, или явился к нему призрак, чтобы искусить и поговорить о несуществующем.

— Иосиф был человеком сугубо земным… кстати, родился под знаком Овна. Конечно, он не верил в знаки, но Роза, его уважаемая жена, обожает астрологию и вечную молодость. Она не уставала повторять, что Иосиф стал прекрасным экспериментатором потому, что он Овен, да еще в управлении Урана. Это я к вопросу о мистике и магии. Квантовая магия, конечно, дань литературе… Вы читали Лема? — неожиданно спросил Гуан, подняв на Розенфельда устремленный сквозь него в бесконечность взгляд.

Розенфельд считал, что готов к любому вопросу, но имя польского фантаста заставило его на мгновение смутиться. Несколько романов и эссе Лема Розенфельд читал давно, но фразу, на которую намекал профессор, помнил, а смутился, потому что не подумал об этом высказывании Лема сразу, наткнувшись на термин «квантовая магия».

— Любая продвинутая технология, — процитировал он, — сначала выглядит магией. Примерно так?

Профессор медленно кивнул, напомнив Розенфельду теперь не китайского болванчика, а Будду, обнаружившего, что нерадивый ученик не так туп, как представлялось.

— Когда Пол Квят провел свои первые бесконтактные наблюдения, — сказал профессор, внимательно наблюдая, как воспринимает его слова собеседник, — результаты многим, не знакомым с методикой и идеологией, представлялись именно магией[4]. Название прижилось. Сейчас, во всяком случае, когда физик говорит о магии, он имеет в виду самое передовое оборудование и самые продвинутые результаты чрезвычайно тонких опытов, которые еще четверть века назад невозможно было провести.

— А еще… — сказал Розенфельд. Он не собирался говорить ничего подобного, но мысль пришла в голову неожиданно, а слова последовали за мыслью так быстро, что он не смог сдержать ни того, ни другого. — А еще есть магия женского взгляда, и это тоже явление сугубо реальное, к сверхъестественным силам не имеющее никакого отношения.

— Простите, — добавил он, скрывая смущение.

Взгляд профессора потеплел. Из неожиданной фразы Розенфельда Гуан понял больше, чем тот хотел сказать. Разговор — это Розенфельд почувствовал прежде, чем профессор раскрыл рот, — претерпел качественное изменение, перешел в другую плоскость, превратился из допроса в беседу людей, с полуслова понимающих друг друга.

— Конечно, — сказал Гуан, — вы правы. Роза филолог по образованию, если вы не в курсе. Русист. Не очень востребованная здесь профессия, хотя некоторые эмигранты из Союза неплохо устроились. И Роза могла — в Мичигане, например, или в том же Северо-Западном. Но Иосиф получил ставку здесь, и Роза поехала с ним, отказалась от научной карьеры. То есть со стороны выглядело, будто отказалась. На самом деле ее научная карьера продолжалась даже более блестящим образом, чем если бы Роза по-прежнему занималась творчеством русских писателей второй трети девятнадцатого века.

— Муж, — пробормотал Розенфельд.

Гуан медленно кивнул — Будда соизволил согласиться с учеником.

— Роза понимала Иосифа до мельчайших деталей его сложного характера. И это, удивительным — магическим, если хотите, — образом позволяло ей принимать за Иосифа решения, связанные с сугубо научными, даже с сугубо практически научными, действиями. Мы знакомы четверть века, я это наблюдал с самого начала и до сих пор поражаюсь. Если бы не Роза, Иосиф, скорее всего, не стал бы совершенствовать эксперимент Намекаты. Если бы не Роза, Иосиф не стал бы связываться с экспериментами по квантовому запутыванию[5] и телепортации. Роза слушала наши разговоры, как нам казалось, вполуха, готовила чай, она изумительно заваривает чай по-китайски, желтый, который, кроме нас троих, здесь не пьет никто. Роза слушала, а потом говорила: «Ося, тебе нужно это сделать. Это так интересно!» Иосиф морщился: «Очень сложный эксперимент, Рози, невероятно сложный. Не уверен, что…» — «Получится!», — ставила точку Роза. Она любит все новое, молодое — и в науке, и в жизни. Роза говорила: «Получится», и у Иосифа все получалось. Включая…

Профессор замолчал, не закончив фразу, и стал перебирать лежавшие в поддоне на столе бумаги. Розенфельд видел, что Гуан ничего не искал, отвлекал внимание от только что сказанного. Не договорил. И уже понимая профессора с полуслова, Розенфельд понял и то, чего тот не хотел договаривать. В последней статье Штемлера, кроме формул, было длинное, наводившее скуку, название и десяток связующих слов.

— Включая эксперимент, предложенный в девяносто восьмом году Тегмарком, — тихо произнес Розенфельд. — Квантовое самоубийство.

— Да, — сказал Гуан. — Нелепая идея. Каждый физик это понимает[6].

— И профессор Штемлер…

— Безусловно, — повторил Гуан. — Иосиф понимал лучше, чем кто бы то ни было.

— И тем не менее в его последней статье содержались расчеты.

— После этого — не значит вследствие этого.

— Безусловно, — повторил Розенфельд следом за профессором. — Само по себе — да. Но… Профессор Штемлер публикует статью о способе экспериментальной проверки квантового самоубийства. Через несколько месяцев профессор неожиданно умирает. Постдок, работавший под его руководством, пишет заявление в полицию, сомневаясь, что смерть профессора могла быть вызвана естественными причинами, хотя врач, констатировавший смерть, счел ее естественной.

— Поинтересуйтесь у Браннера, — раздражение профессора, наконец, вырвалось и мгновенно, как показалось Розенфельду, заполнило комнату, будто кто-то впустил горчичный газ. — Парень немного свихнулся после смерти учителя. Бывает.

— Вы об этом говорили с ним и миссис Штемлер до моего прихода?

— Да.

— Но не убедили.

— Нет.

— Эксперимент можно было назвать иначе. Почему квантовое самоубийство?

— Название — дань пиару, — буркнул профессор. — С Тегмарком — это профессор физики из Колумбийского университета — Иосиф спорил еще на конференции в Бристоле, где Макс докладывал свою теорию четырехуровневого многомирия.

Гуан с подозрением посмотрел на Розенфельда — если тот не читал о типах многомирия и не понимает, о чем идет речь, то объяснение может затянуться.

Розефельд улыбнулся:

— Я знаком с этой идеей. Тегмарк утверждает, что физические миры не описываются математикой, они сами и есть математика. Все мироздание состоит из математических структур, даже этот камень на вашем столе.

— Камень, да. Это кусок реголита, кстати. Массой триста четырнадцать граммов. Привезен астронавтами с шестнадцатого «Аполлона». Символично? Именно как иллюстрация математического многомирия.

— Триста четырнадцать… Число «пи». Символично.

— Очень хорошо, — оживился профессор. — Так вот, все мироздание есть математика. Это один тезис, который оспаривал Иосиф, влюбленный в экспериментальную физику. Он ненавидел математику, хотя пользовался ею виртуозно. Вторая идея Тегмарка — а по времени публикации первая — та самая идея квантового самоубийства. Оригинальная идея, но у нее есть непоправимый изъян: это, как и математическое многомирие, идея чисто математическая, в жизни ее реализовать невозможно в принципе.

— Вот как… — пробормотал Розенфельд.

— Конечно. Понимаете, молодой человек, чтобы после смерти в этой вселенной оказаться в другой, где вы остались живы, нужно, чтобы смерть наступила за квантовое время — ведь процесс перехода из одной ветви многомирия в другую сугубо квантовый. Представьте, что вы стреляете себе в висок из пистолета. Конечно, вы умрете, но произойдет это не мгновенно, а спустя минуты — сердце остановится, а мозг будет умирать еще минут пять, если не больше. Квантовыми процессами здесь не пахнет. Любой другой способ расстаться с жизнью здесь, чтобы продолжить жить в другой вселенной, обладает таким же изъяном: процесс умирания сугубо классический, а процесс перехода — сугубо квантовый. «И вместе им не сойтись», — как писал великий англичанин больше века назад, правда, совсем по другому поводу.

— Однако, — тихо произнес Розенфельд, — если дочитать поэму Киплинга до конца, чего обычно не делают, то окажется, что Восток и Запад все-таки сумели сойтись и даже понять друг друга.

Гуан постучал по столу тонкими, как у скрипача, пальцами. Наклонил голову, посмотрел на Розенфельда новым взглядом.

— Именно. Вы хорошо чувствуете физику…

— Скорее, хорошо помню литературу.

— …и, значит, — продолжал Гуан, не обратив внимания на реплику Розенфельда, — понимаете, почему Иосиф, принципиально не соглашаясь с идеей Тегмарка, хотел доказать, что квантовое самоубийство возможно.

— Существуют же сугубо квантовые, казалось бы, явления в сугубо классическом мире. Гелий-три, например.

— А вы говорите, что не поняли последнюю работу Иосифа! — воскликнул Гуан.

— Формулы не понял, только идею. — Розенфельд улыбнулся.

— Тогда вы понимаете, почему Иосиф последние годы посвятил экспериментам, которые называл «квантовые эффекты в классическом мире».

Розенфельд промолчал.

— Иосиф был блестящим экспериментатором, — задумчиво проговорил профессор. — Двадцать лет назад он поставил свой первый эксперимент по бесконтактному наблюдению. Увидеть то, что, по законам классической физики, увидеть невозможно. Квантовая физика позволяет увидеть невидимое. Иосиф не стал повторять эксперимент Квята. Он начал строить аппарат, который в принципе работать не мог. В принципе! Нужно было фиксировать не одиночный фотон, отраженный от полупрозрачного зеркала, а классический вариант телепортации. Такую аппаратуру начали делать только два года назад, когда научились сохранять запутанность в сложных системах. Двадцать лет назад никто этого не умел, и аппаратуры такой не существовало. Эксперимент Иосифа был обречен, и об этом ему все мы говорили. Но он начал собирать свой аппарат и открыл так называемый «эффект Штемлера» — границу применимости классической физики. Это тоже была большая проблема, только — другая. Может, даже более важная, чем бесконтактное наблюдение. Определить, на каких расстояниях перестает действовать классическая механика и начинает действовать квантовая. В любом учебнике написано, что на расстояниях, сравнимых с размерами атомов и молекул, действуют квантово-механические законы, а в больших системах — в куске железа, скажем, — классические. Это как с кучей… Когда отдельные песчинки становятся кучей песка? Сто песчинок — это куча? А триста? Нет? А миллион? Наверно, уже куча, и описывать ее математически нужно именно как кучу. Не отдельные частицы, а сплошная среда. Но сколько конкретно песчинок — граница? Никто этого точно сказать не может. Вот и здесь так же. До Иосифа говорили, что граница применимости квантовых законов очень расплывчатая, точного значения не существует. Иосиф эту величину определил. Искал вовсе не ее, хотел получить близкий к ста процентам уровень бесконтактного наблюдения. А нашел границу между классическим и квантовым мирами. Формулу.

— Ее, — Розенфельд помедлил, — признали? В том смысле, что…

— Пользуются ли? Пользуются. Точнее, ссылаются на эту формулу, когда хотят показать, что на самом деле в собственных экспериментах Штемлер не определил границу, которую описал формулой.

— То есть, — Розенфельд смахнул с подбородка солнечный зайчик, повернувшись к свету щекой, и зайчик, терпеливо поерзав, устроился за правым ухом, — нашли ошибку в эксперименте?

— Нет, конечно! — возмутился Гуан. — Эксперименты Иосифа всегда были методически безупречны. Можно поспорить с интерпретацией, но результаты никто не оспаривал.

— Формула — интерпретация или результат?

— И то, и другое. Граница между классическим и квантовым измерением проведена правильно. Но пользоваться формулой тем не менее невозможно, вот в чем проблема.

Розенфельд приподнял брови, а солнечный зайчик куда-то сбежал — солнце опустилось, и стекло, в котором он отражался, стало серым.

— В формулу, — пояснил профессор, — нужно подставлять числа, верно? Проблема с числами. Их и тогда, и сейчас невозможно было определить точно ни в каком эксперименте. Если эксперимент ставится как классический, на результат влияют неизмеримые квантовые величины. А если эксперимент ставится как квантовый, то результат искажается из-за классических начальных условий.

— Заколдованный круг?

— Никакой магии, — пробормотал Гуан. — Иосифу это все-таки удалось. Хотя нужны, конечно, подтверждающие эксперименты, а теперь, когда Иосифа нет, кто их будет ставить?

Профессор хотел, видимо, услышать от Розенфельда твердое «никто», но услышал другое:

— Я так понял, — осторожно произнес Розенфельд, — что Штемлеру удалось провести принципиально квантовый эксперимент в принципиально классических условиях?

— Вы поняли верно. Может, вы поняли также, что это означает?

— Можно, — более уверенно заявил Розенфельд, — устроить квантовое самоубийство в классическом мире. Да? Так, чтобы сознание успело переместиться в другую реальность?

Гуан кивнул.

— Расчет — в последней статье, — сказал он.

Профессор перевел взгляд на потолок и задал, наконец, вопрос, которого ждал Розенфельд:

— Но вас интересуют не прежние эксперименты Иосифа? Ох уж эти названия! Квантовое самоубийство! Квантовая магия! Телепортация! Красиво, эффектно. И вот уже полицейский эксперт предполагает, что Иосиф мог умереть не от внезапной остановки сердца, а от того, что неудачно провел на себе эксперимент по квантовому самоубийству. Я верно понял цель ваших вопросов?

Розенфельд подался вперед и положил ладони на стол.

— А это возможно? Если вы спросили меня и думали, что я хотел спросить вас, значит, сама мысль независимо от моего вопроса приходила вам в голову?

— Название провоцирует воображение. Нет, конечно, никакого отношения смерть Иосифа к его экспериментам иметь не могла. И давайте закроем тему.

Розенфельд поднялся.

— Прошу прощения, что отнял у вас время.

— Рад был поговорить, — пробормотал Гуан.

Розенфельд пошел к двери, чувствуя спиной пристальный взгляд. Почему-то ему показалось — субъективное и ничем не оправданное ощущение! — что вслед ему смотрел не профессор Гуан, а покойный профессор Штемлер.

* * *

— Замечательная женщина, — сказал Сильверберг.

Разговор на этот раз происходил в кабинете инспектора, куда Розенфельд зашел, вернувшись из университета. Он не ожидал застать приятеля на рабочем месте, позвонил со стоянки, чтобы узнать новости, но Стив сказал «Приходи, я у себя», и Розенфельд взбежал на четвертый этаж, не дожидаясь лифта.

— Мы очень хорошо поговорили, — продолжал инспектор. — Миссис Штемлер из той категории женщин, которые говорят только то, что считают нужным, и только тогда, когда уверены, что промолчать невозможно.

— Иными словами, — сделал вывод Розенфельд, — новой информации тебе получить не удалось, зато ты выслушал немало хорошего о покойном профессоре.

— И о его молодых сотрудниках.

— Она объяснила, почему вслед за Браннером стала настаивать на аутопсии?

— Конечно. На следующий день после смерти профессора к ней пришел Браннер. Людей в квартире было немало — с соболезнованиями явилась половина факультета, — но Браннер попросил миссис Штемлер о приватном разговоре и огорошил ее словами, что написал в полицию заявление. Миссис Штемлер была шокирована. Естественно, она знала, что муж ставил эксперименты по доказательству многомировой квантовой теории. «Иосиф поставил такой эксперимент? — с ужасом спросила она. — На себе? Как он мог? Не поговорив со мной?» — «Нет, конечно, — поспешил заверить Браннер. — На себе профессор не стал бы экспериментировать. Но…» И тут Браннер, по словам миссис Штемлер, многозначительно замолчал, выдержал паузу, доведя женщину чуть ли не до сердечного приступа, и сказал: «Но есть сомнения. Кое-какие детали эксперимента знал только профессор. И я боюсь… мне начинает казаться…» Тут Браннер начал мяться, делать странные намеки… «Чего вы хотите от меня?» — спросила миссис Штемлер. Браннер достал бумагу. — «Пусть проведут аутопсию. Это докажет, что… Ну, вы понимаете. Снимет сомнения». — «И позволит вам, — догадалась миссис Штемлер, — продолжать работу, будучи уверенным, что Иосиф не провел эксперимента». — «Да», — признался Браннер. «Я понимаю, как это неприятно для вас, — продолжал он. — Но… мое заявление для полиции ничего не значит. Кто я такой? Есть официальный эпикриз. А сомнения останутся…» — «У вас», — уточнила миссис Штемлер. «У меня», — кивнул Браннер. При всей своей неадекватности в тот момент вопросы миссис Штемлер задавала здравые. «Если Иосиф провел эксперимент, — сказала она, — это должно быть отражено в компьютере!». — «У меня нет паролей, я не могу — и права такого не имею — войти в файлы профессора», — сказал Браннер. «Я поняла. — Миссис Штемлер умная женщина, и все схватывает на лету. — Чтобы продолжать работу, вам нужны файлы мужа, а чтобы получить к ним доступ, нужно породить сомнения…» — «Наоборот, — быстро сказал Браннер. — Избавиться от сомнений…» — «Да, но сначала их породить. Убедиться, что… смерть… — слово далось с трудом, миссис Штемлер и при мне делала паузу, прежде чем это произнести, — смерть Иосифа была естественной. А для этого необходимо…» Она сделала паузу, дала понять Браннеру, что разобралась в его мотивах, и он сказал: «Это будет правильно — профессор на моем месте поступил бы так же. Нужно знать точно…» — «Полиция примет заявление к рассмотрению, только если подпишет кто-то из ближайших родственников». — «Да». — «Ближайший родственник — я». — «Да». — «Я подпишу».

— Вот и все, — закончил рассказ Сильверберг. — Браннер получил бумагу, явился в полицию, аутопсию провели.

— Полагаю, — буркнул Розенфельд, — о результате миссис Штемлер уже знает?

— Она спросила, — пожал плечами Сильверберг. — Пришлось сказать.

— Ее реакция?

— Реакция меня поразила, — признался инспектор. — Миссис Штемлер долго молчала, обдумывая услышанное. Выглядела спокойной, будто результат не представлял собой ничего удивительного. Я так реагировал бы, если бы мне сказали, что завтра ожидается усиление западного ветра. Потом сказала, будто подслушала мои мысли: «Вы думаете, инспектор, я ожидала чего-то подобного? Нет, уверяю вас…» Помолчала и добавила: «Вы ведь не предполагаете, что Иосиф… Нет, это невозможно. Браннер вам объяснит, что это невозможно»… Мне показалось, что миссис Штемлер недостаточно разбирается в физике, чтобы утверждать такое. Может быть, профессор заранее отрегулировал аппаратуру? Запрограммировал?

— Об этом лучше спросить Браннера, — сухо сказал Розенфельд. — Я ему позвоню.

— Конечно, — с несчастным видом проговорил Сильверберг. — Только… Я говорил с ним сразу после того, как ушел от миссис Штемлер. Позвонил, чтобы опередить ее звонок, как только вышел из квартиры.

— Он тоже не удивился?

— Напротив! Слышно было, как у него буквально прервалось дыхание. «Как вы сказали? Песчинка?» Ощущение было таким, будто Браннер сейчас начнет биться головой о стену. Я спросил, где он находится — «В лаборатории», — предупредил, что сейчас буду, и поехал в университет. Застал Браннера совсем убитым, он выглядел, как человек, увидевший призрака. Пальцы дрожали — едва заметно, и он пытался скрыть. «Когда вы подавали просьбу об аутопсии, вы ожидали что-то такое?» — «Господи, нет, инспектор! Я был уверен, что профессор умер естественной смертью! Он в последние недели много сделал для эксперимента, мы с ним спорили, физика там ясная, но результат невозможно предсказать, и я был против. Но профессор всегда поступал по-своему. И я хотел исключить, быть уверенным, что ничего такого…» — «А если все-таки, — сказал я, — то результат мог быть и таким?» — «Нет! Любой эксперт может убедиться… Есть база данных в компьютере, все записано посекундно…» Дальнейший разговор потерял смысл. Браннер был не в себе и с каждой минутой становился менее адекватен. Я взял его под руку, отвел в университетскую поликлинику, и дежурный врач — я записал его фамилию — вколол Браннеру успокоительное — название я тоже записал. И дозу. Браннер успокоился, но время от времени повторял: «Невозможно, невозможно!» Я оставил его на попечении врача и вернулся в управление. Теперь твоя очередь выходить на сцену.

Розенфельд кивнул.

— Итак, — сказал он. — Браннер что-то подозревал и хотел убедиться, что подозревал напрасно. А получилось… И он был шокирован. Миссис Штемлер ни о чем таком не думала, но, узнав, не удивилась, хотя, как и Браннер, утверждает, что «это» невозможно.

— Так, — кивнул Сильверберг. — И я не могу двигаться дальше, пока ты не скажешь, действительно ли «это» невозможно. Или возможно, но невероятно. Или вероятно, и профессор таким странным способом решил доказать свои теории.

Розенфельд на реплику не отреагировал. Он прикидывал, кого еще из знакомых физиков привлечь к экспертизе — на свои познания он не очень рассчитывал, а участие Браннера в экспертных действиях считал недопустимым.

— Не хочу мешать тебе думать, — с сочувствием произнес Сильверберг. — Но думать ты можешь и в другом месте, а не в моем кабинете, верно? Я бы поехал домой, если ты не возражаешь.

Розенфельд молча встал и пошел к двери.

— А попрощаться? — крикнул вслед Сильверберг, пожал плечами и позвонил Мэгги: сказать, что будет через десять минут — голодный, как койот.

* * *

— Это и есть аппаратура для квантовой магии? — не удержался от нелепого вопроса Розенфельд, войдя в лабораторию. Браннер отсутствовал — позвонил утром в деканат и сослался на плохое самочувствие.

Джон Дарси, молодой физик лет двадцати семи — двадцати восьми, работавший у Штемлера после окончания Калтеха, встретил Розенфельда в холле, молча кивнул в ответ на сообщение, что «в связи с открывшимися обстоятельствами полиция проводит расследование, в ходе которого назначена научная экспертиза проводившихся экспериментов» и, указав путь приглашающим жестом, повел Розенфельда по коридору в самый конец, где в двух больших комнатах размещалась лаборатория. Согласно штатному расписанию, изученному Розенфельдом на сайте университета, у Штемлера было восемь сотрудников (шестеро мужчин и две женщины), включая Браннера и Дарси. Как понял Розенфельд, Дарси не обладал даром предлагать идеи и интерпретировать результаты, но был незаменим при конструировании аппаратуры для сколь угодно сложных опытов, требовавших блестящего понимания квантовых процессов.

— В этой комнате аппаратура для экспериментов по бесконтактному наблюдению, — шелестящим голосом, лишенным эмоций, проговорил Дарси, не глядя на гостя. — В соседней — аппаратура для экспериментов по определению расчетной границы между квантовой и классической реальностью.

— Поскольку, — продолжал Дарси без паузы и какого бы то ни было изменения в интонации, — мне неизвестно, что именно может интересовать полицию, я попросил бы вас задавать вопросы, на которые я постараюсь дать, по мере возможности, исчерпывающие ответы.

— Вы сегодня один? — последовал вопрос, от которого Дарси почему-то вздрогнул, будто его спросили о чем-то непотребном, бросил на Розенфельда короткий взгляд, означавший что-то вроде «А это какое имеет отношение к делу?», но ответил так же равнодушно:

— В связи с обстоятельствами эксперименты прерваны на неопределенный срок, и сотрудники занимаются деятельностью, не связанной с обязательным присутствием в лаборатории.

Он так и будет изъясняться в канцелярском стиле? Розенфельд придумал вопрос, который наверняка вывел бы Дарси из равновесия и, возможно, заставил бы даже взорваться, но отложил эмоциональную часть разговора на потом.

Вести беседу в канцелярском стиле Розенфельд умел не хуже Дарси.

— Впоследствии, — заявил он, — я бы хотел побеседовать с каждым сотрудником. Вместе или отдельно — неважно.

Дарси пожал плечами, показывая, что не в его компетенции что-то разрешать или запрещать сотрудникам лаборатории, оставшимся без руководителя.

— Могу я посмотреть лабораторный журнал? — поинтересовался Розенфельд. — Я имею в виду записи экспериментов, проводившихся в дни, предшествовавшие смерти профессора, а также непосредственно в день его смерти. В том числе вечером семнадцатого, когда…

Розенфельд не закончил фразу, давая возможность Дарси сопоставить даты и времена. Розенфельд с удовлетворением отметил, что в голосе физика, наконец, прозвучала хоть какая-то эмоция. В данном случае — определенная нотка ехидства.

— Разумеется, можете. Боюсь, однако, что без объяснений записи окажутся непонятны.

— Разумеется, — подхватил Розенфельд. — Тогда я задам вам вопросы, хорошо?

Обескураженный тем, что полицейский эксперт не проявил интереса к сложнейшей аппаратуре, не восхитился инженерной мыслью, не провел ладонью по длинной, через всю комнату, замотанной в блестящую фольгу, трубе интерферометра Зее-Цандера, Дарси прошел в дальний от двери угол, где стояли в ряд пять мониторов с погасшими экранами и бессистемно сгрудились несколько кресел. Дарси выбрал одно, Розенфельд придвинул другое, уселись. Дарси коснулся мышки, экраны засветились, на каждом оказалась своя группа цифр, математических значков, графиков, гистограмм, рисунков, сделанных будто рукой ребенка, и текстов, которые Розенфельд не стал читать, чтобы не портить свое самоощущение выпускника Йеля.

Разобраться в датах оказалось, впрочем, нетрудно. Дарси был готов вмешаться, как пилот-инструктор, наблюдавший с заднего сиденья за самостоятельным вылетом курсанта и готовый при первой же ошибке перехватить управление.

Семнадцатое. Девятнадцать тридцать восемь. Включение установки 4-в. Тестовые проверки. Двадцать двенадцать. Эксперимент 221/5 (пятая серия). Параметры интерферометра…

Числа. Много. Каждый эксперимент продолжался от трех до семи минут, начинался вводными данными и заканчивался результатом — то есть числом. Розенфельд спиной чувствовал, как сидевший позади Дарси ухмылялся в усы и думал что-то свое о тупых полицейских, пытающихся самостоятельно разобраться в физике. Эксперт, ага! Ты сначала поработай тут, вникни во все детали, научись понимать профессора (вечная ему память) с полуслова, подискутируй с ним до полуночи, а то и до рассвета, сконструируй один интерферометр, второй, десятый… получи несколько сотен ни о чем не говорящих результатов, а потом, вдруг, когда думаешь, что больше ничего не получится, все начинает идти как по маслу…

— Вот это, — сказал Розенфельд, промотав данные и остановив на месте, которое вроде бы ничем не отличалось от всего остального. — Результаты за день находятся, как я вижу, в пределах двух сигма от стандартного контрольного теста. А здесь выброс. Не очень большой, вряд ли даже до трех сигма дотянет. Но все-таки. Почему? Видите время? Двадцать часов восемь минут.

Дарси произнес вялым голосом, но Розенфельд был уверен, что физик проникся к гостю уважением — голос звучал с легкой интонацией удивления:

— Все тесты обнаруживали скрытый предмет с обычной для этой серии вероятностью сорок три процента. В двадцать ноль восемь вероятность оказалась пятьдесят восемь процентов. Тест повторили трижды, но вероятность вновь опустилась до значений от сорока до сорока пяти процентов.

— То есть результат двести пятьдесят один дробь пять был просто статистическим выбросом? — уточнил Розенфельд.

— Обычное дело. Повторить результат не удалось, вечер, все собрались уходить. Мы с Шэрон остались, выключили установку, проверили записи в компьютерах и тоже ушли.

— А когда вы узнали о смерти профессора?

Неожиданная смена темы не отразилась на лице Дарси.

— В одиннадцать мне позвонил Джон…

— Браннер?

— Да. Как гром среди ясного неба. Хотя, — Дарси помедлил, — о том, что у профессора больное сердце, знали все. Но профессор чувствовал себя хорошо, весь день мы провели вместе, никаких признаков… никаких. Потом я прочитал в Интернете, что так обычно и случается. Тромб — и конец. Теперь, когда профессора нет…

Дарси замолчал и отвернулся. Не хотел, чтобы Розенфельд видел, как у него задрожали губы? Но голос задрожал тоже, и Розенфельд услышал. Развивать тему не стал, спросил другое минуту спустя, дав физику время совладать с нервами.

— Этот выброс… что он означал физически?

— Ничего, — буркнул Дарси. — Если бы удалось повторить, тогда…

— Что это означало бы тогда?

— То, что время удержания обнаруженного предмета стало классическим, и это подтвердило бы гипотезу профессора, что в межмировых склейках квантово организованные события могут происходить в классической шкале времени… Как это сформулировать, чтобы…

— Чтобы я понял? — подхватил Розенфельд. — Да я уже понял, спасибо.

Теперь во взгляде Дарси появилось выражение недоверия. Ну-ну. Полицейский эксперт шутить изволит?

Розенфельд поднялся.

— Спасибо, — повторил он. — С вашего разрешения я запишу контрольные файлы на флешку. Для отчета. Не возражаете?

— Вообще-то это собственность университета, — насупился Дарси, — я не имею права… Да и вообще, зачем вам это?

— Я провожу официальную экспертизу, — подражая голосу Дарси, без всякого выражения сообщил Розенфельд. — И у меня есть полномочия изымать любую информацию, необходимую для экспертизы. Я перешлю вам предписание инспектора Сильверберга, заверенное помощником прокурора Райзманом.

— Перешлите, — вздохнул Дарси. — Дайте флешку, перепишу.

Физик проводил Розенфельда до двери и ушел в глубину комнаты. Дверь Розенфельд закрыл сам. Тихо, чтобы не щелкнуть замком.

* * *

— Вам известен результат аутопсии? — спросил Розенфельд. Поскольку положительный ответ подразумевался, то Розенфельд пропустил мимо ушей короткое «да» и продолжал:

— Вы предполагали что-то подобное?

Они разговаривали на скамейке в университетском парке — формально парк назывался ботаническим, поскольку там росли десятка полтора редких видов растений, в частности, саговник, завезенный из Свазизенда и занесеный в Красную книгу, но на деле это был обычный студенческий парк, где молодые грызуны науки впитывали не только книжную, но и природную премудрость, развалившись на лужайках, шезлонгах, скамейках и ступеньках. Розенфельд договорился с Браннером о встрече вне лаборатории, чем (это было слышно и по телефону) удивил постдока, полагавшего, что эксперт захочет тщательно исследовать аппаратуру и будет задавать множество вопросов об устройстве интерферометров и излучателей, качестве экспериментов и теоретической базе.

Розенфельд пристроил на коленях планшет с включенным диктофоном, а Браннер сидел прямо, будто проглотил шпагу, и сложил на коленях руки, как школьник из китайской провинции.

— Ваш коллега, — сказал он, — уже спрашивал меня об этом.

— Инспектора интересовала причина вашей с миссис Штемлер просьбы. Профессор хотел доказать или опровергнуть идеи Тегмарка. Когда он неожиданно умер, вы стали подозревать, что ему удалось поставить опыт на себе. И сам он находился дома, что странно. Если профессор хотел, чтобы результат был зафиксирован, почему — дома?

— Эти вопросы мне уже задавал инспектор.

— Знаю. Инспектор интересовался вопросом «почему», а мне для экспертного заключения нужно знать — как.

Браннер кивнул.

— Как — на самом деле достаточно просто. Программировать работу интерферометров шеф мог и с домашнего компьютера. Все наши компьютеры — и те, что в лаборатории, и те, что у каждого сотрудника дома, — составляют независимую сеть.

— Я знаю, — перебил Розенфельд. — Жесткий диск с домашнего компьютера профессора Штемлера сейчас в нашей лаборатории. С ним работают.

— Вряд ли вы там обнаружите что-то, связывающее смерть профессора с экспериментом, который он в тот момент проводил.

— Вы так думаете?

— Я знаю, — спокойно сказал Браннер. — Понимаете, в этих опытах два аспекта: физический и этический, точнее — моральный, нравственный. Физика проста… то есть проста для человека, способного понять последние статьи профессора.

— Физический аспект… — Розенфельд попытался направить мысль Браннера в нужное русло.

— По Тегмарку, переход физического тела в другую ветвь мультиверса… — Браннер запнулся и с подозрением посмотрел на Розенфельда.

— Я знаю, что такое мультиверс.

— Хорошо. Такой переход возможен, если происходит за квантовое время. А квантовое время — это десять в минус тридцать четвертой степени секунды. Для элементарной частицы — тем более, для струны[7] — это обычный масштаб, и потому частицы иногда, а струны постоянно перескакивают из одной ветви мультиверса в другую. Наблюдается это как виртуальный фон в квантовом вакууме. Множество частиц, обнаруживаемых, скажем, в экспериментах на БАКе[8], — частицы из ответвившихся миров. Это нормально и давно известно. Правда, вывод о том, что виртуальные частицы — это частицы из других ветвей, был сделан лишь в прошлом году в нашей совместной с профессором работе в…

— Читал, — буркнул Розенфельд. — Продолжайте.

— Читали? — Браннер посмотрел на эксперта с неподдельным удивлением, продержавшимся, впрочем, не больше секунды. — То есть понимаете: то, что легко делают частицы, Тегмарк полагал невозможным для классического тела — человека. Идея-то была блестящая для своего времени, но экспериментально неосуществимая.

Розенфельда подмывало перебить собеседника и самому рассказать, как справились с этой проблемой профессор с сотрудниками, но, сделав над собой усилие, он промолчал.

— Тем не менее, — все с более возраставшим энтузиазмом продолжал Браннер, — если нет физических запретов, а трудности только технические, то рано или поздно тот или иной экспериментатор эти трудности преодолеет и эксперимент поставит. Вопрос таланта и времени.

— Понимаю, — кротко отозвался Розенфельд.

— Вряд ли! — рявкнул Браннер и, неожиданно успокоившись, продолжал менторским тоном, будто читал лекцию студентам, впервые переступившим порог университетской аудитории. — Все, знаете ли, зависит от конкретных условий. В сугубо, казалось бы, квантовом эксперименте с прохождением единичного фотона через две щели, время — классическое. В интерферометре, где мы ставим опыты по бесконтактным наблюдениям, процессы — сугубо классические, но их невозможно описать без квантовых уравнений.

Он бросил взгляд на смирно сидевшего Розенфельда, убедился, что тот внимательно слушает, хотя, скорее всего, понимает десятую часть, и свернул лекцию:

— Короче, есть возможность сугубо квантовый процесс переброски частицы из одной ветви мультиверса в другую и сугубо классический процесс так называемого «квантового самоубийства» по Тегмарку совместить в одном квантово-классическом эксперименте.

Розенфельд подумал — точнее, изобразил мучительную работу мозга — и спросил:

— Для этого предмет… ну, или самого экспериментатора… нужно поместить внутрь регистрационной камеры?

— Нет. Предмет или, как вы сказали, экспериментатор может находиться в любой заданной точке.

— Даже за пределами лаборатории? — удивился Розенфельд.

— Конечно. Достаточно изначально создать запутанную квантовую систему, куда включить предмет исследования, а затем разнести части этой системы в точки, отдаленные друг от друга. Система все равно останется физически связанной. Квантовая телепортация на этом и основана — вы должны понимать, если внимательно читали наши с профессором работы. А бесконтактное наблюдение возможно за предметом, находящимся в любой точке Вселенной и даже в другой ветви мультиверса.

— Поразительно! — искренне воскликнул Розенфельд.

Браннер кивнул — конечно, поразительно, хотя это чистая наука, никакой мистики, магии и прочей псевдонаучной ахинеи.

— Я видел, — заговорил Розенфельд, надеясь, что Браннер не замкнется в себе и продолжит излагать основы квантовой физики, — я видел, что в день смерти профессора эксперименты проводились и вечером, когда профессор уже ушел домой. И два опыта по времени совпали с временем — оценочным, конечно, — когда профессор скончался.

Розенфельд сделал паузу, полагая, что собеседник не замедлит изложить ситуацию в нужном ключе.

Браннер покачал головой, поднял взгляд, проследил, как облако, похожее на разгневанного дракона, превратилось в снежную гору, и произнес, тщательно, как показалось Розенфельду, подбирая слова:

— Эксперименты идут и в отсутствие профессора. Каждый эксперимент мы с профессором обсуждаем… обсуждали утром, когда он появлялся в лаборатории. Подробно и тщательно. После этого данные заносятся… заносились в компьютер, и эксперимент начинался. Если удавалось закончить к пяти часам — хорошо. Если нет — кто-нибудь из сотрудников продолжал выполнять программу, а профессор уходил домой, он очень скрупулезно придерживался личного расписания, врачи советовали ему… можно сказать, требовали… не нарушать заведенный распорядок.

— В тот день…

— В тот вечер я уже вернулся домой, когда позвонила миссис Штемлер и сказала…

— Миссис Штемлер позвонила вам после того, как служба спасения обнаружила, что профессор мертв, или…

— Послушайте, — взорвался, наконец, Браннер. — Почему вы все время ходите вокруг да около? Сужаете круги, как… как…

Он не нашел подходящего сравнения.

— Как полицейский эксперт, — миролюбиво закончил фразу Розенфельд. — Вы сами подали идею, что смерть профессора может быть связана с его экспериментом, верно? Зачем задавать вопрос, ответ на который очевиден? Спрошу другое. Я внимательно изучил программы экспериментов, которые проводились тем вечером. Первый — поправьте, если я ошибусь, — был экспериментом по бесконтактному наблюдению. Аппаратура обнаружила присутствие в полости интерферометра металлического тела в форме тетраэдра. Не освещая его и никак с этим предметом не взаимодействуя. Верно?

Браннер кивнул.

— Хорошо. Второй эксперимент — телепортация. Вы разделили квантово связанную систему, это была группа из трехсот фотонов с одинаково ориентированными спинами. Половину фотонов по световодам перенесли в соседнюю установку, потом… я не очень понял технику, но не думаю, что это так важно… изменили направление спинов у первой группы фотонов и наблюдали одновременное изменение спинов у второй группы. Так?

Браннер кивнул.

— Объясните мне, Бога ради, каким образом эти два эксперимента могли быть связаны со смертью профессора в двух километрах от лаборатории? Почему вы решили, что такая связь существует? Какое отношение эти два, насколько я понял, заурядных эксперимента могли иметь к появлению песчинки в артерии?

— Наконец-то, — выдохнул Браннер, — вы задали правильный вопрос. Я думал, вы никогда до него не доберетесь.

— Чтобы до него добраться, — мягко проговорил Розенфельд, — я должен был выяснить все, что мог, об экспериментах.

Браннер долго молчал. Смотреть в небе было не на что — облака разошлись, солнце садилось, и устремить взгляд можно было только в бесконечность.

— Все эти опыты, — сказал он наконец, — преследовали единственную цель: доказать реальную возможность обмена двух или более классических тел между различными ветвями мультиверса. Каждый эксперимент сам по себе не мог вызвать никаких последствий. Но мы понятия не имеем, как эти эксперименты взаимодействуют друг с другом! Каким может быть результат взаимовлияния. Просчитать это невозможно! Мы… То есть профессор хотел довести экспериментальную базу до такого совершенства, чтобы стало возможно перенести сознание наблюдателя в другую ветвь мультиверса.

— То есть совершить квантовое самоубийство.

— Да, — ответил Браннер после секундной заминки.

— Не понимаю, — пожаловался Розенфельд. — Что бы он доказал? Живое существо мгновенно умирает. Как узнать, что сознание сохранилось, и погибший продолжает жить в другой реальности? Он может подать сигнал? Связаться с вами? А если опыт закончится неудачей? Экспериментатор погибает — и все?

Розенфельд постепенно повышал голос, сам того не замечая. Браннер отодвинулся на край скамейки и уставился на новое облачко, приплывшее с востока и застывшее в зените: бесформенное, похожее на кляксу Роршаха.

— Мы исследовали ВОЗМОЖНОСТЬ, — сказал он. — Мы сделали на этом пути множество интереснейших работ. Мы доказали, что сугубо квантовые эксперименты можно проводить с использованием классической методики.

— И когда профессор умер…

Браннер дернулся, как гальванизированная лягушка.

— Да. Я… мы хотели иметь недвусмысленное доказательство того, что смерть — естественная.

— И вы получили доказательство, — мрачно бросил Розенфельд. — Песчинка, перенесенная из аппарата в лаборатории, методом квантовой телепортации с использованием классической аппаратуры и при бесконтактном наблюдении дальнейших событий. Именно так профессор предполагал подать сигнал из другой ветви мультиверса, если останется жив?

— Чушь! — воскликнул Браннер. — Да, у нас работал аппарат по квантовой телепортации. Какой там разброс в пространстве? Какой угол рассеяния?

— Очень небольшой, насколько помню. Полторы угловой минуты.

— Небольшой! От аппарата до кабинета профессора в его квартире почти два километра. Какой пространственный разброс получается при таком расстоянии и таком угле рассеяния? Полтора метра! А толщина артерии? Доля миллиметра, инспектор!

— Я не инспектор, — буркнул Розенфельд, — полицейский эксперт по вопросам, связанным с естественными науками.

— Простите… А что, — неожиданно заинтересовался Браннер, — в полиции есть такие эксперты? И по гуманитарным наукам тоже?

— По гуманитарным были всегда, — улыбнулся Розенфельд. — Просто называются они иначе. Полицейские психологи, психиатры, социологи… Если возникала необходимость в научных экспертизах, полиция обращалась к специалистам. Сейчас мы тоже так делаем, но предварительно проводим собственные исследования, благо сейчас в полиции немало выпускников Гарварда, Йеля, Принстона…

— А вы…

— Йель.

— Вот как! — Браннер теперь смотрел на Розенфельда не то чтобы другим взглядом, но скорее с другими чувствами.

— Вернемся к нашим баранам, — поспешно сказал Розенфельд. — Вы подозревали, что смерть профессора могла быть вызвана попыткой квантового самоубийства. Но тут минимум две нестыковки. Невозможно провести телепортацию с такой ювелирной точностью. И второе. В регистрационных данных об экспериментах нет указаний на проведение чего-то подобного в тот вечер.

— Послушайте! — в голосе Браннера звучала безумная усталость. — Все, что вы сказали, верно. Но я говорил, что это не один эксперимент, это связанная система экспериментов, каждый из которых предсказуем, но когда они проводятся в комплексе, одновременно или в разных сочетаниях… Мы действуем методом проб и ошибок, и общий результат непредсказуем. Профессор был здоров… ну, относительно, с сердцем у него проблемы были… И вдруг… Я бы до конца жизни… Мы бы не смогли продолжать опыты в прежнем режиме… Поэтому я… Я был почти уверен, что вскрытие не обнаружит ничего… А песчинка в артерии… Невозможно!

Слово выплеснулось как вопль.

— Вы, — мягко произнес Розенфельд, — в экспериментах по телепортации использовали атомы серебра и кремния, верно? Это записано в журнале.

Браннер кивнул.

— Максимальное число атомов в одной запутанной квантовой системе, что вам до сих пор удалось отправить на расстояние в триста сорок метров — это соседнее университетское здание, — достигает пятисот.

— Пятьсот двенадцать атомов серебра и четыреста восемьдесят девять атомов кремния, — механически поправил Браннер.

— Да, — согласился Розенфельд. — И это много меньше числа атомов в «песчинке». Все телепортированные объекты были запутанными квантовыми системами, а «песчинка» — объект классический.

— Химический состав этой… песчинки… известен?

— Нет, и это еще один невероятный факт в этом невероятном деле. Патологоанатом по всем правилам, а правила очень жесткие, поверьте, поместил песчинку в кювету для дальнейшего исследования. Однако, когда кювету доставили в химическую лабораторию, она…

Розенфельд сделал паузу и, внимательно следя за лицом Браннера, закончил:

— Она была пуста.

На лице Браннера не отразилось ничего.

— Ну да, — сказал он, помолчав. — Значит, действительно: самоубийство. Я даже предположить не мог…

— То есть факт исчезновения песчинки вас не удивил?

— Нет. После телепортации объект быстро распадается на атомы, происходит декогеренция. Время распада… точнее, время декогеренции запутанной системы зависит от количества запутанных атомов… Там сложная зависимость, но в первом приближении — чем больше атомов, тем больше время декогеренции. Сотня атомов распадается за тысячную долю секунды. А если атомов миллионы… или миллиарды… это уже почти классический объект, и время декогеренции мы даже не пытались рассчитывать… это могут быть минуты… десять минут… двадцать…

— То есть пока кювету доставляли в лабораторию…

— Да.

— Почему, — задал последний вопрос Розенфельд, — ничего этого нет в базе данных лабораторного компьютера?

Браннер поморщился.

— Только, пожалуйста, не делайте конспирологических выводов, офицер! Я уже объяснил — все эксперименты в системе проводятся независимо и тщательно документируются, вы это видели.

— Видел, — кивнул Розенфельд. — И объяснения слышал. Но песчинка попала в артерию на расстоянии…

— Да! Да! — выкрикнул Браннер и вскочил на ноги, он больше не мог сидеть, ему требовалось движение, он хотел уйти, но и закончить неприятный разговор какой-нибудь завершающей и убеждающей фразой хотел тоже. — Я же сказал: результат комплексного эксперимента непредсказуем.

Розенфельд тоже поднялся. Разговор его утомил. Он разобрался во множестве неизвестных ему ранее вещей, но к тайне гибели профессора Штемлера не приблизился ни на йоту.

— Что ж, — сказал Розенфельд, когда они с Браннером дошли быстрым шагом до выхода из парка, и постдок протянул руку для прощания, — придется искать ответ в компьютере профессора.

Браннер отдернул руку.

— Я думал, — пробормотал он. — вы уже поработали с файлами профессора. Это надо было сделать в первую очередь!

— Во вторую, — поправил Розенфельд. — Жесткий диск сейчас в лаборатории, с ним работают специалисты по криптографии и базам данных.

— Понятно… — протянул Браннер. — Когда они закончат, могу я… Вы все-таки не специалист в квантовой физике… Я хочу сказать…

— Если возникнут вопросы, — мягко произнес Розенфельд, — а они обязательно возникнут, я обращусь к вам.

— Звоните, — сухо сказал Браннер. — Я доступен в любое время дня и ночи.

На том и расстались.

* * *

— Тебе нужна помощь? — спросил Сильверберг. — Проблема, даже я это понимаю, слишком сложна для… — он помедлил и не стал заканчивать фразу.

— Для меня? — поднял брови Розенфельд. Разговор происходил у него в закутке после того, как компьютерщики закончили работу и переслали резюме в полицейское управление.

— Базз и его коллеги, — продолжал Сильверберг, — раскодировали все, что было возможно…

— Они раскодировали все, что было на диске, — перебил Розенфельд. — Там нет ничего, связанного с расчетами геометрии телепортаций. Ни-че-го.

— И о чем это говорит?

— Профессор не делал таких расчетов. Ни на домашнем компьютере, ни в лаборатории. В лаборатории непрерывно работают шесть установок: две — по квантовой телепортации, два интерферометра для бесконтактных наблюдений и две установки для определения зоны перехода от квантовой физики к классической. Профессор полагал — это есть в его с Браннером последних статьях, — что совместная работа всех установок позволит, наконец, провести эксперимент по квантовому самоубийству. Переход сознания в другую ветвь реальности.

— Он собирался…

— Нет, конечно! Он не идиот! Был.

— Ты нервничаешь, — печально сказал Сильверберг. — Ты не смог ничего доказать и нервничаешь, а это неправильно.

Розенфельд долго смотрел на приятеля, будто сканировал: переводил взгляд с ладоней на плечи, с плеч на шею, с шеи на отворот рубашки, и ни разу не посмотрел ему в глаза.

— Песчинка, — сказал он, — каким-то образом попала точно в артерию. Это факт, согласен? У меня ощущение, что Штемлер всех переиграл и сейчас наблюдает за нами из другой ветви мироздания, а мы понять не можем, как ему это удалось!

— Я не разбираюсь в квантах, — буркнул Сильверберг, — но я давно в полиции и разбираюсь в психологии. Как, по-твоему, если бы профессор решил устроить себе квантовое самоубийство, он не поговорил бы об этом с женой? Не заручился ее согласием?

— Миссис Роза ни за что не разрешила бы мужу…

— О том и речь. Он ей не сказал.

— Да, — вынужден был согласиться Розенфельд. — И мы опять там же, где были с самого начала.

Он закинул руки за голову и вытянул ноги под компьютерным столиком, отчего лежавшие там стопки книг пошатнулись, и несколько книг рассыпались по полу.

— Зачем тебе здесь книги? — спросил Сильверберг, подняв «Волхва» и взвесив на ладони. — Ты читаешь их на досуге?

— Хороший роман. — Розенфельд забрал у приятеля толстый том и аккуратно положил на самый верх книжной кучи, для чего ему пришлось залезть под стол и поправить разваливавшуюся стопку. — Толстый. Очень помогает, когда надо хорошо подумать.

— Будешь читать Фаулза сегодня на ночь? — продолжал допытываться Сильверберг.

Розенфельд не ответил.

— По-моему, — сказал он, — возможен только один вариант. Совершенно невероятный, но… Нельзя сказать, что невозможный…

— Сейчас, — вздохнул Сильверберг, — ты произнесешь коронную фразу: «Если отбросить невозможное, то, как бы невероятно ни было…»

— Но это так! — буркнул Розенфельд. — Я не смогу написать в заключении, но готов дать голову на отсечение…

— Свою?

— Твою! Моя мне еще пригодится.

— А, — хмыкнул Сильверберг. — Вот настоящая дружба. А потом тебе придется жениться на Мэгги, потому что она боится оставаться одна даже при живом муже, а уж при безголовом…

Розенфельд установил, наконец, на место стопки книг, со вздохом уселся в кресло и повернулся к Сильвербергу.

— Я не могу жениться на Мэгги, — серьезно сказал он, — потому что она будет рассказывать, какой ты был хороший и умный, а я стану говорить, что ты был еще и замечательный следователь, и это будет не брак, а прогулка по пантеону.

— Ладно, — буркнул Сильверберг. — Пока моя голова еще на плечах, объясни, какую невероятную идею ты имеешь в виду.

— Понимаешь… По сути, профессор хотел доказать существование взаимодействия между ветвями мироздания. Он любил жену. Он любил жизнь. Он любил физику. Он слишком многое любил в этой реальности, чтобы рискнуть с ней расстаться. А если… Только не перебивай меня.

— Тебя? — удивился Сильверберг и пожал плечами.

— Эксперимент был поставлен, — медленно произнес Розенфельд. — Но не в нашей реальности, а в другой. В той, где эксперимент, который там, возможно, называют иначе, а не актом самоубийства, действительно можно было осуществить без угрозы для жизни экспериментатора. Тамошний Штемлер, в отличие от здешнего, все рассчитал. Массу песчинки, положение в пространстве…

— Но что-то пошло не так, — вклинился Сильверберг в секундную паузу.

— Не знаю… — вяло сказал Розенфельд. — Откуда мне знать, как и что происходило в другой реальности? Возможно, тамошний Штемлер полагал, что песчинка окажется в артерии его двойника, а не в его собственной. Двойником в другом мире рисковать безопаснее, чем собой.

— Хм… — буркнул Сильверберг.

— Ну да, да! — раздраженно воскликнул Розенфельд. — Это неэтично, плохо, это… называй, как хочешь. Преступно, наконец. Но лично ты будешь ли очень опечален, если в другой реальности твоего двойника, допустим, собьет машина? Я тебе говорю: в ветви номер тысяча сто семьдесят один инспектор Сильверберг только что скончался. Что ты чувствуешь по этому поводу?

— Ничего. Хотя… Жаль, конечно, хороший был человек и неплохой полицейский. Не знаю, был ли он хорошим мужем… Может, там он не женат?

— Вот видишь! И тамошний профессор Штемлер тоже мог не особенно заботиться о судьбе здешней копии. Эксперимент важнее.

— Ну… допустим. Зачем второму Штемлеру вбивать песчинку в артерию здешнему?

— Квантовое самоубийство. Убить себя, но в другой реальности.

— И что? Как тот Штемлер узнал бы, что эксперимент удался?

— О! — воскликнул Розенфельд. — Это чрезвычайно интересно! Даже в обычном квантовом самоубийстве по Тегмарку. Он стреляет себе в висок в этом мире и продолжает жить в другом. Но что значит — продолжает жить? Какую ветвь ни возьми — везде есть свой живой Тегмарк. Или Штемлер. Личность со своей жизнью, памятью, привычками. Она уже есть! Сознание Тегмарка или Штемлера, убившего себя здесь, оказывается совмещено с сознанием второго экспериментатора. И тот, второй, неожиданно (он ведь не знает, что где-то в другом мире его аналог покончил с собой ради эксперимента!) ощущает в себе что-то… Вспоминает такое, чего, как он убежден, с ним на самом деле не происходило. Ощущает, что готов поступать так, как не поступал раньше.

— Становится шизофреником, — вставил реплику Сильверберг.

— Нет! Личность остается единой. Но меняется, да. Это потрясающий эксперимент с точки зрения практической психологии, а не только квантовой физики! И вот, представь, что Штемлер из второй ветви получил возможность такой эксперимент провести, оставаясь живым и здоровым. Доказав, кроме всего прочего, возможность квантовой телепортации в соседнюю ветвь! Грандиозно?

— Не надо так горячиться, — пробормотал Сильверберг.

— Грандиозно! — Книжные стопки под столом опять рассыпались от нечаянного удара ногой, но Розенфельд не обратил внимания. — Итак, Штемлер в мире номер два убивает не себя в своей реальности, а свою копию в реальности… нашей, скажем так. Если эксперимент удается, то сознание погибшего профессора перемещается в сознание профессора живого. И наш экспериментатор, нажав на кнопку… там не кнопка, конечно, это каскад включений и переключений… Неважно. Профессор ждет, когда в его сознании возникнут чужие воспоминания. И они возникают! Он вспоминает, как приехал со своей любимой Розой в Соединенные Штаты, как им было трудно на первых порах… Скорее всего, ничего подобного с другим Штемлером не происходило. Возможно, он никуда не уезжал из России, и эксперимент свой провел в Москве, а не в Бостоне. Единственная точка соприкосновения памятей — сам эксперимент, а все другое могло отличаться очень существенно.

— Не хотел бы я вдруг вспомнить, что никогда не женился на Мэгги.

— Вот потому, — отрубил Розенфельд, — ты полицейский, а не физик!

Силверберг хотел сказать, что, будучи физиком, он тоже предпочел бы иметь единственную память, а не две, но промолчал, поднял с пола томик Артура Кларка и принялся листать страницы.

— И там, — продолжал Розенфельд, — тот профессор Штемлер сейчас, возможно, осваивает свою новую память, а ведь это и память о тех исследованиях, которыми Штемлер занимался здесь, и наверняка «нашему» Штемлеру есть что напомнить «тому»…

Сильверберг положил на стол книгу Кларка и, нагнувшись, вытащил из-под ноги Розенфельда «Имя Розы» Умберто Эко.

Розенфельд забрал у приятеля книгу и бросил под стол в покосившуюся кучу.

— Оставь, — сказал он. — Я потом поправлю.

— Вчера, — заметил Сильверберг, — книг у тебя под столом не было.

— Вчера я принес их из магазина Вольпера. Распродажа — по доллару за книгу.

— А еще, — сказал Сильверберг, — в магазине «Карлтон», что у южного въезда в университет, сейчас распродажа мужских маек по девяносто девять центов. Любой размер.

— Майки мне не нужны, — рассеянно сказал Розенфельд, поддерживая коленом под столом распадавшуюся стопку книг. — В прошлом году купил десяток.

— А книги? — насмешливо осведомился инспектор. — Я имею в виду — бумажные. Ты же читаешь с экрана!

— Ностальгия, — объяснил Розенфельд. — Ностальгические воспоминания в наше время сильно подешевели. Доллар за память о детстве, когда я читал именно это издание «Имени розы», забравшись с ногами в отцовское кресло.

— Кстати, о воспоминаниях, — вернулся Розенфельд к прерванному разговору. — Ты ничего не сказал о моей гипотезе.

Сильверберг вздохнул.

— Надеюсь, ты не собираешься это написать в экспертном заключении?

— Я пока не закончил. Еще побываю в лаборатории. Может, не один раз. И не говорил с миссис Штемлер.

— Я с ней беседовал дважды. Женщина не в таком состоянии, чтобы с ней можно было обсуждать научные дела мужа, да еще в таком духе, как ты сейчас изложил.

— Я не собираюсь говорить с миссис Штемлер о науке.

— Тогда зачем…

— Могу я вести экспертизу так, как считаю нужным? — неожиданно рассердился Розенфельд.

— Можешь. Но на вопрос ты не ответил.

— Конечно, — с горечью произнес Розенфельд. — Тебе нужно нечто такое, к чему можно прицепить бирку «доказательство номер один». Научная гипотеза, способная изменить наши представления о структуре мироздания, тебя не устроит.

— Нет, — буркнул Сильверберг. — Для статьи в журнале твоя идея, вероятно, годится, но что делать с ней мне? Я могу вызвать для допроса профессора Штемлера номер два?

— Хорошо бы, конечно, поговорить с живым профессором. О его памяти, да.

— Ты об этом собираешься писать в заключении?

— Это единственное объяснение. Каким бы невероятным оно тебе ни казалось.

— Тогда, — резюмировал инспектор, вставая и отбрасывая оказавшуюся под ногой «Алису в стране чудес», — не пиши ничего. Я отзову запрос на экспертизу и закрою дело, поскольку главная улика — пресловутая песчинка — отсутствует, и никто не может доказать, что она вообще была. Единственное надежное заключение в деле: свидетельство о смерти в результате внезапной остановки сердца.

— Не торопись, Стив, — попросил Розенфельд. — Дай мне еще двадцать четыре часа.

— Надеешься установить связь с профессором номер два? Привлечь его к уголовной ответственности?

Розенфельд посмотрел на инспектора взглядом, который Сильверберг счел бы безумным, не знай он своего приятеля второй десяток лет.

— Дай мне еще сутки, — повторил Розенфельд, — и я представлю заключение, с которым ты согласишься.

— Хорошо, — буркнул Сильверберг и вышел. В коридоре он неожиданно обнаружил, что захватил с собой «Алису» и идет, перелистывая страницы и разглядывая поразительные волшебные рисунки.

* * *

В лабораторию Розенфельд явился рано утром. То есть рано по его собственным биологическим часам, не желавшим включать организм на полную мощность ранее девяти тридцати. На часах было девять, организм не выспался, и мысли — если то, что приходило ему в голову, можно было назвать мыслями — блуждали в темноте подсознания, не желая выглядывать наружу, а потому у Розенфельда возникло ощущение пустоты под черепной коробкой. Кому-то это могло показаться странным, но Розенфельд любил утренние «пустые минуты» — он-то знал, что пустота в мыслях предшествует озарениям, вспышкам интуиции, и тогда все, рожденное подсознательным копошениям идей, фактов, воспоминаний, разговоров, расчетов и много чего еще, не имевшего даже названий, объединится в единое, компактное, совершенное, красивое, как Белый храм в Таиланде, целое, всплывет из подсознания и закачается на волне узнавания.

Голова была пустая, но тяжелая. А когда появятся мысли, голова станет легкой — парадокс, который Розенфельду тоже нравился, хотя объяснить эту особенность он не пытался. Есть состояния, которые просто существуют и не нуждаются в объяснениях, как не нужно самому себе объяснять, почему, проснувшись утром, сначала варишь и выпиваешь чашку крепкого кофе, а потом занимаешься другими делами.

Лаборатория была заперта, и Розенфельд присел на подоконник, подставив спину теплым солнечным лучам. Он сидел и, как ему казалось, ни о чем не думал — ждал появления первого сотрудника, который откроет дверь, впустит раннего посетителя, включит одну за другой все установки, за первым сотрудником потянутся остальные…

Дверь лаборатории открылась. Изнутри. Выглянуло чье-то лицо, которое Розенфельд не успел рассмотреть, и дверь закрылась. Интересно. Кто-то провел ночь в лаборатории? Войдя в здание факультета, Розенфельд, конечно, посмотрел на табло в холле, показывавшее присутствие (или отсутствие) каждого сотрудника — начиная от уборщиков и кончая деканом. Все позиции в группе «лаборатория квантовой физики» горели красными огоньками. Интересно было бы взглянуть сейчас. Но Розенфельд не стал спускаться, чтобы посмотреть на табло, подошел к двери и постучал.

Кто-то внутри что-то сказал, но ничего, кроме «бу-бу», Розенфельд не услышал. Посчитав «бу-бу» приглашением, он потянул дверь к себе — действительно, открыто — и вошел.

В лаборатории никого не было. Аппаратура работала, компьютеры включены, одни мониторы светились, и по ним бегали строки и числа, другие оставались в ждущем режиме, на ближайшем к двери столике стояла чашка с кофе — кто-то выпил половину.

— Есть здесь кто-нибудь? — крикнул Розенфельд.

— Нет, — сказал низкий голос, и из-за трубы интерферометра выдвинулась фигура мужчины в спортивном костюме. Дарси.

— Нет? — удивился Розенфельд, пожимая руку.

— Формально, — объяснил Дарси, — меня здесь нет, как вы наверняка заметили на табло.

Розенфельд кивнул.

— Профсоюз преподавателей, — усмехаясь, объяснил Дарси, — запрещает перерабатывать. А эксперимент у нас бывает и непрерывным, система самосогласованна, и если какой-нибудь аппарат остановить, все тут же рассогласуется, и придется недели две заново вводить систему в режим. Так что время от времени приходится пренебрегать. Но и с профсоюзом ссориться нет резона.

— Понятно, — протянул Розенфельд. — Отчетность, как всегда, расходится с реальностью.

Дарси хмыкнул.

— Позавчера, — сказал Розенфельд, — я переписал базу данных по экспериментам и поработал с ней. Пожалуй, для меня слишком сложно.

Дарси равнодушно кивнул.

— Но я много думал о другом. Профессор скончался от постороннего предмета, попавшего в артерию. Медицина не знает случаев, подобных этому. А физика…

— Физика тоже не знает, — устало сказал Дарси.

— Да, — согласился Розенфельд. — В этом проблема.

— А эта… песчинка… Ее химический состав…

— Поскольку вы знаете о существовании песчинки, — сухо произнес Розенфельд, — то знаете, наверно, что она исчезла.

Дарси покраснел. Впрочем, смущение его этим и ограничилось. Конечно, Браннер обо всем рассказал. Нелепо было думать иначе.

— Ну… — протянул Дарси. — Так и должно было… Декогеренция…

— То есть вы согласны, что существует связь между песчинкой и лабораторным экспериментом.

Дарси долго молчал, разглядывая собственный ладони.

— Ну… — протянул он в который раз. — Выглядит так, да. Но это невозможно. Вы представляете: попасть пробным телом в артерию диаметром меньше миллиметра?

— А поскольку это произошло, то, отбросив невозможное, мы обязаны обратить внимание на невероятное.

Розенфельд сложил руки на груди и застыл. Пусть подумает.

Дарси думал долго. А может, не думал. Просто сидел, уставившись в одну точку. А может, думал о том, что нужно пересчитать данные по интерферометру. Или о том, что скоро обед…

— Собственно, — сказал он тоном, в котором одновременно содержались неуверенность в своих словах и уверенность в том, что других слов, кроме этих, нет и быть не может, — существует интерпретация, которая все объясняет. Мы обсуждали с коллегами (Ага, отметил Розенфельд, они это обсуждали!) … В принципе, все наши эксперименты имеют конечную цель… очень пока далекую… профессор даже не упоминал о ней, когда подавал на гранты… Очень далекая цель…

Сколько раз он еще повторит эту фразу?

— Цель — интерференция ветвей в мультирверсе. Иными словами — установить взаимно однозначные связи с какой-нибудь другой ветвью реальности… Но! — воскликнул он резко и ткнул пальцем в грудь Розенфельду. — Если в другой ветви ставится аналогичный эксперимент, а это неизбежно, и если «им» удалось продвинуться гораздо дальше, чем нам, то конечный эксперимент, до которого нам далеко, «они» могли уже провести, и тогда, решая обратную физическую задачу, «они» могли поставить эксперимент Тегмарка — не на себе, а на…

Всю фразу Дарси произнес на одном дыхании и, не закончив, неожиданно замолчал, представив, видимо, себе то, что должно было произойти в обеих реальностях.

Розенфельд облегченно вздохнул.

— Я вас понял, — сказал он. — Решающий эксперимент был проведен в параллельной реальности…

— Параллельной — неправильное слово!

— Я знаю. Ответвленной. Более продвинутой. И «им» удалось.

Дарси пожал плечами.

— Замечательно, — сказал Розенфельд, поднимаясь. — Я хотел, чтобы вы это сказали. Спасибо. Теперь я могу писать экспертное заключение.

Дарси неожиданно хихикнул и прикрыл рот ладонью.

— Простите, — смущенно сказал он. — Представил, какие глаза будут у вашего полицейского начальства, когда вы представите выводы. Вас не уволят?

— Боюсь, — вздохнул Розенфельд, — погнать со службы могут того, кто экспертизу заказывал.

— А… Инспектора.

Розенфельд не хотел обсуждать эту щекотливую тему.

Попрощались тепло.

* * *

Сильверберг заказал большую кружку пива и креветки («Потом еще закажу, Бен, пока это»), а Розенфельд — двойной черный кофе и два круассана («Ты знаешь, что принести потом, Бен»).

— Ну вот, — сказал инспектор, отпив и закусив, — это, наконец, произошло впервые. Мне жаль, честно тебе говорю.

— Что произошло впервые? — рассеянно переспросил Розенфельд.

— Двадцать четыре часа, — буркнул Сильверберг.

— Двадцать четыре часа, — повторил Розенфельд. — Сутки. Ты говоришь: это произошло впервые? Странное утверждение.

— Сутки, — терпеливо объяснил Сильверберг, — ты попросил, чтобы написать экспертное заключение по делу Штемлера.

— А! — вспомнил Розенфельд.

— Ты впервые нарушил обещание.

— Нет, конечно! — воскликнул Розенфельд и взмахнул рукой, едва не опрокинув чашку. — Заключение готово, я отправил его на твой компьютер перед тем, как пошел сюда.

— Вот оно что, — Сильверберг выглядел не столько смущенным, сколько растерянным. — Значит, я не успел получить. Но если ты написал, что Штемлера убил его двойник из параллельной…

— Ответвившейся, — поправил Розенфельд.

— …реальности, — продолжал инспектор, — то, извини, такое заключение я не могу принять. Неприятности будут у нас обоих.

— Ты думаешь? — Розенфельд мелкими глотками допил кофе, оставив на тарелке круассаны, и подал знак Бену принести обычное «продолжение»: филе курицы под соусом «чили» и чипсы.

— Извини, Стив, — сказал Розенфельд. — Я жду звонка. И еще: сейчас должен — во всяком случае обещал — подойти Браннер, я при тебе хочу задать ему пару вопросов.

— О многомировой концепции? — мрачно поинтересовался инспектор.

— Естественно.

— О, Господи… Я собирался спокойно поужинать.

Телефон, который Розенфельд, положил перед собой, когда садился за столик, заиграл «Турецкий марш» Моцарта, и эксперт приложил трубку к уху прежде, чем наблюдательный инспектор успел увидеть, от кого пришел вызов.

Розенфельд послушал, спросил «Сколько? Хотя бы приблизительно?», помолчал, сказал: «Я так и предполагал. Большое спасибо!» и отключил связь. Положил телефон и взял круассан.

— Что ты предполагал? — заинтересованно спросил Сильверберг.

— Сейчас… — рассеянно проговорил Розенфельд, откусывая от круассана и поглядывая на дверь. — Вряд ли Браннер опоздает… А! Вот и он.

Браннер огляделся и, увидев за столиком у окна инспектора с экспертом, направился к ним. Розенфельд указал на свободный стул, Браннер сел и, поздоровавшись, знаком показал Бену принести пиво.

— Прочитали? — спросил Розенфельд, покончив с круассаном и принявшись за второй.

— Конечно, — улыбнулся Браннер. — Смелая идея. Но…

Браннер бросил взгляд на внимательно слушавшего Сильверберга.

— Мне кажется, инспектор не согласится с вашей аргументацией.

— Вы имеете в виду экспертное заключение? — сухо спросил Сильверберг. — Боюсь, мой друг Розенфельд совершил серьезный должностной проступок, отправив заключение вам, прежде чем мне.

— Одновременно, — с набитым ртом пробубнил Розенфельд.

— Неважно, — раздраженно сказал Сильверберг. — Ты же знаешь, что…

— Знаю. — Розенфельд доел круассан и сложил руки на груди. — Я все знаю, Стив. Потерпи минуту, и ты тоже будешь знать все.

Браннер с интересом переводил взгляд с инспектора на эксперта и обратно.

Бен принес и положил перед Сильвербергом тарелку с бифштексом, перед Розенфельдом — куриное филе, Браннер сказал «мне тоже бифштекс, а потом кофе», Бен кивнул и удалился с видом человека, знающего о клиентах больше, чем они сами о себе.

— Собственно, — задумчиво произнес Розенфельд, — я знаю, как это было сделано, знаю — зачем, но не вполне представляю — почему.

Сильверберг поперхнулся, и сидевший рядом Браннер пару раз хлопнул его по спине ладонью.

— Спасибо, — буркнул инспектор и ткнул пальцем в Розенфельда. — Знаешь — зачем профессор Штемлер из другой ветви проводил свой эксперимент? И не знаешь — почему? Послушай, если ты собираешься и дальше развивать эту… Господи… если я скажу «нелепую идею», ты обидишься, а если я скажу «сугубо научную» — обидится начальник следственного отдела!

— Подожди, Стив, — отмахнулся Розенфельд. — Заключение, о котором идет речь, я написал именно для того, чтобы, как ты выразился, нарушить служебное предписание и отправить постороннему лицу. А поскольку я не хотел это предписание нарушать, одновременно я отправил текст и тебе. Короче, Браннер, почему вы это сделали? Учтите, я знаю — как и знаю — зачем.

Браннер положил на стол обе ладони (пальцы едва заметно вздрагивали, и на это не замедлили обратить внимание и Сильверберг, и Розенфельд) и, глядя в окно мимо головы инспектора, спросил безразличным голосом:

— Вы о чем, простите?

Розенфельд вздохнул.

— Я полагал, — произнес он с легким раздражением в голосе, — что вы сделали правильные выводы из моего отчета.

— Я сделал правильные выводы, — кивнул Браннер. — Этот текст — отличная схема статьи в научный журнал. Но именно схема — не хватает описания аппаратуры, методики… много чего.

— Угу, — буркнул Розенфельд. — Иными словами, вы считаете, что доказать я ничего не могу.

— Доказать — что?

— Стив, — Розенфельд теперь обращался только к Сильвербергу, — я полагал, что Браннер — прежде всего ученый, а он, оказывается, такой же, как все твои «пациенты», которые отрицают очевидное, даже понимая, что выкрутиться не удастся.

Сильверберг слушал друга, но смотрел на Браннера. На это Розенфельд и рассчитывал.

— Сначала, — продолжал он, — расскажу, как это было сделано. Разумеется, физики — а я говорил со всеми сотрудниками профессора — правы: рассеяние при телепортации таково, что невозможно на расстоянии почти двух километров попасть в артерию. К тому же, не зная точно, где профессор будет сидеть. Но! Аппаратура рассчитана так, что перемещению можно подвергнуть не единичную запутанную квантовую систему, скажем, тысячу атомов серебра, а множество таких запутанных систем. Скажем — миллион. Теоретически аппаратура это позволяет.

— Теоретически, — не удержался от реплики Браннер, — возможно и квантовое самоубийство, и переход сознания в другую реальность.

— Правда, — продолжал Розенфельд, — такой эксперимент ни разу не ставили, хотя возможность была просчитана, об этом есть записи в лабораторной базе и в компьютере профессора.

— Не ставили, потому что при нынешних возможностях…

— Не ставили, — перебил Розенфельд, — потому что профессор, будучи человеком методичным, собирался провести все, какие нужно, предварительные тесты. Но теоретически эксперимент с множеством транслируемых запутанных квантовых систем — песчинок, в нашей терминологии, — провести можно было.

— Хм… — пробормотал Браннер.

— И знаешь, Стив, чем такой опыт отличается от единичного, который в лаборатории повторяют уже второй месяц? Я тебе скажу. Когда в единицу времени телепортируется, скажем, миллион песчинок, то их массы распределяются случайным образом. Ты знаешь, что такое в математике случайное распределение, Стив?

— В полицейской академии нам не рассказывали.

— Массы песчинок не могут быть одинаковыми из-за квантовых законов. И распределяются массы случайным образом. Существует среднее значение массы, зависящее от множества параметров. Среднее значение может быть примерно таким, какой была масса песчинки, закупорившей артерию профессора. Но может быть больше. Может быть и меньше. Вокруг среднего значения — множество песчинок с самыми разными массами. Кстати, Браннер, сколько все-таки песчинок может быть телепортировано в одном эксперименте? Теоретически?

Браннер будто очнулся от глубокой задумчивости.

— Ээ… — протянул он. — Зависит от средней массы, конечно. В принципе, до миллиона в течение экспериментального сета.

— По времени это…

— Миллисекунды.

— И разброс распределения…

— Чем больше пробных запутанных систем, тем угол рассеяния больше.

— А конкретно? Миллион запутанных систем со средней массой, такой же, как масса той песчинки? И перенос на фиксированное расстояние тысячи семисот тридцать метров?

Розенфельд обернулся к Сильвербергу, слушавшему разговор с видом человека, которому необходимо успеть на последний автобус.

— Тысяча семьсот тридцать метров, — объяснил Розенфельд, — это расстояние от комнаты четыреста двенадцать в университете до кабинета профессора Штемлера в его квартире на Барлоу, шестьдесят семь.

— Куда ты клонишь? — недовольно спросил Сильверберг.

— Объясняю, — улыбнулся Розенфельд, — как это было сделано. Пучок примерно из миллиона запутанных квантовых систем — песчинок — был телепортирован в кабинет профессора. Миллион песчинок в объеме… каком, Браннер?

— Пара кубических дециметров, наверно, — что-то посчитав в уме, назвал число постдок, слушавший Розенфельда, наклонив голову и будто погрузившись в раздумья, не имевшие отношения к разговору.

— Вот! — с удовлетворением согласился Розенфельд. — Тысячи таких песчинок… может, десятки тысяч… оказались в теле профессора, понимаешь, Стив? Наверняка десятки попали в артерии или вены. Тысячи — в легкие, трахею… да куда угодно. Некоторые были настолько малы, что время декогеренции для них составило малые доли секунды, они исчезли сразу. Некоторые исчезли через час-другой, некоторые — через сутки. У некоторых — немногих — время декогеренции так велико, что их можно обнаружить даже сейчас. Кстати, это и самые массивные «песчинки» в распределении. Понимаешь, к чему я веду, Стив?

Сильверберг с укоризной посмотрел на Розенфельда и не стал отвечать.

— А вы понимаете, Браннер?

— Конечно, — с плохо скрытой насмешкой отозвался постдок. Подошел Бен, поставил перед ним тарелку с бифштексом и кружку пива («От заведения, сэр, поскольку вы у нас впервые»), Браннер отодвинулся от стола, будто вид пищи был ему сейчас неприятен, и сказал, глядя в пространство между Розенфельдом и Сильвербергом. — Вы хотите сказать, что удалось обнаружить…

— Именно! — воскликнул Розенфельд. — Похороны профессора во вторник, и его тело все еще находится в отделе криминалистики. Я попросил Тома…

— И он тебя послушал? — Необычный поступок патологоанатома вывел Сильверберга из задумчивости. — Без официального запроса? После того, как он уже сдал рапорт?

— Я отправил запрос, — объяснил Розенфельд, — и объяснил, что нужно искать. История с исчезнувшей песчинкой и без того не давала Тому покоя, так что…

— И? — нетерпеливо спросил Сильверберг, а Браннер тяжело вздохнул, как человек, понимавший, что сейчас придется произносить слова, которые ему не нравились.

— Я с ним говорил только что. — Теперь Розенфельд не сводил взгляда с Браннера. — Том их нашел, представляешь? Две штуки! Одна в пищеводе, другая под кожей левой ноги. Довольно массивные, могут даже прожить до химического анализа. Во всяком случае, Том сразу отправил обе песчинки химикам.

До Сильверберга, наконец, дошло.

— Черт! — воскликнул он. — Значит, твой нелепый доклад о параллельном профессоре Штемлере…

— Ну… — усмехнулся Розенфельд, — я обещал тебе представить отчет в течение суток, а…

— Я едва не отправил твой бред начальнику!

— Прости, — миролюбиво отозвался Розенфельд. — Я еще не знал, что скажет Том.

— И что это меняет? Инородные тела в пищеводе и под кожей ноги смертельной опасности не представляют, верно?

— Никакой опасности, — согласился Розенфельд. — Но это подтверждает теорию множественных «песчинок» со случайным распределением масс. И следовательно, я знаю, как это было сделано.

Браннер, наконец, не выдержал — то ли взгляда Розенфельда, то ли тяжести доказательства.

Физик медленно поднялся, отодвинул тарелку с едой, повернулся к Сильвербергу (Розенфельда он игнорировал) и произнес голосом человека, смертельно уставшего, но, главное, оскорбленного в лучших чувствах и намерениях:

— Инспектор, это можно было сделать. Да. Лавинная квантовая телепортация. Ваша проблема в том, что вы и ваш… — Он все-таки превозмог себя и сделал жест в сторону Розенфельда. — Вы никогда не докажете. Преступная цель? Ох… Причина? Мотив? Если бы ваш… ээ… лучше разбирался в квантовых экспериментах, он предъявил бы обвинение еще вчера, после посещения лаборатории. Никто ничего не скрывал и не собирался. Мы ответили на все заданные вопросы.

— То есть, — подал голос Розенфельд, — вы утверждаете, что это была всего лишь ошибка эксперимента? Так сказать, производственная авария?

— Никто не докажет, что это не так, инспектор. Извините, мне надо идти. Если у полиции будут вопросы по методике наших исследований, я и мои коллеги готовы ответить.

Браннер положил на стол пятидолларовую купюру и пошел к выходу. Бен, обслуживавший соседний столик, вопросительно поднял брови, Сильверберг выразительно пожал плечами и взглядом показал на купюру. Официант кивнул и продолжил раскладывать тарелки на соседнем столе.

— Он прав? — спросил Сильверберг.

Розенфельд кивнул.

— И профессор знал?

— Наверняка. Он подписывал каждый этап комплексного эксперимента.

— Тогда… То есть он сам…

— Нет, конечно. Профессора убили. Хладнокровно и по всем правилам проведения экспериментов. Но Браннер прав: доказать мы… я… не смогу.

— Мотив? Зачем Браннеру…

— О, Господи, Стив! Деньги, женщина, слава…

— Деньги?

— Ставка профессора вчетверо больше ставки постдока. А других кандидатов нет.

— Женщина?

— О, это сложнее. Ты не обратил внимания, как Браннер смотрел на миссис Штемлер?

— Она старше него на тридцать лет!

— И что? Жена президента Франции старше мужа на двадцать восемь.

— Слава?.. Ну, слава — да… Может, даже Нобелевская премия…

— Которую, кстати, посмертно не присуждают.

— И все это косвенные улики…

— Которые любой адвокат разобьет при перекрестном допросе.

— Напиши заключение, — жестко сказал Сильверберг. — Твое дело — научная сторона. Доказать вину подозреваемого — моя работа.

— Да, — кивнул Розенфельд.

— Что-то не так? — насторожился инспектор, знавший друга лучше, чем себя.

Розенфельд помолчал. Допил остывший кофе, доел, вяло тыкая вилкой, курицу.

— Новое резюме я отправлю на твой компьютер, как только вернусь к себе, — сказал он. — Нужно вставить результат второй аутопсии.

— Зачем Браннеру нужна была аутопсия? Промолчал бы…

— Он ученый, Стив. Хотел точно знать, была ли смерть Штемлера совпадением.

Розенфельд поднялся и пошел к двери. Сильверберг подозвал Бена, расплатился и последовал за другом. Плечи Розенфельда были опущены, походка… Можно было подумать, что он выпил. Кто-нибудь мог так подумать. Кто-нибудь, возможно, подумал.

* * *

— Простите, что я…

— Проходите, молодой человек. Доктор…

— У меня нет докторской степени, миссис Штемлер.

— Но вы окончили Йель, я слышала.

— Да.

— Садитесь. Иосиф, — ее голос дрогнул, — любил сидеть здесь и смотреть телевизор.

— Это то самое кресло?

— Нет, что вы. То… В кабинете.

— Простите… Я хотел поговорить с вами.

— Понимаю, — сказала миссис Штемлер. Она старалась говорить если не веселым тоном, то хотя бы нейтральным. Не выдавать чувств. Ей было плохо. Ей стало плохо в тот момент, когда парни из службы спасения взломали дверь в кабинет, и она увидела мужа, лежавшего в таком же кресле, как то, где сейчас сидел молодой полицейский. То есть не полицейский, а эксперт, но все равно: он из полиции, и на всех этих людях лежит печать, они другие — все, без исключения. Они делают вид, что сочувствуют. Они делают вид, что все понимают. Они задают вопросы, но не знают, что делать с ответами.

Вспомнив, что не предложила гостю выпить, она сказала:

— Чай? Кофе? Соки? Извините, дома нет спиртного, Иосиф не… То есть…

— Спасибо, — сказал Розенфельд, — Я хотел бы…

— Поговорить об Иосифе. Он был…

— Нет, — с сожалением сказал Розенфельд. — О вас.

Миссис Штемлер села на угловой диван — она там всегда сидела вечерами, когда Иосиф смотрел телевизор, а она смотрела на Иосифа и вспоминала, каким он был в молодости.

— Обо мне? Но… Я всего лишь жена… То есть…

— О вас. — Розенфельд вздохнул и задал, наконец, вопрос, ради которого напросился на разговор: — Я знаю, как это было сделано. Знаю — кто сделал. Но не смог пока ответить на вопрос: «Зачем?» Мотив.

— Мотив? — удивление миссис Штемлер было неподдельным. — Простите… Вы сказали: мотив? Вы считаете, что Браннер сделал это намеренно?

— Нет. — Розенфельд покачал головой. — Браннер — хороший ученый, он проводил эксперименты в точности так, как было обсуждено с профессором, тщательно придерживался рассчитанных параметров… У Браннера не было мотива убивать своего научного руководителя.

— Так почему же… — начала миссис Штемлер, но Розенфельд не дал ей закончить фразу.

— Мотив был у вас, — мягко произнес он.

Миссис Штемлер сцепила пальцы так, что они побелели.

Молчание продолжалось долго. Больше минуты — вечность, когда каждая секунда ощущается, будто столетие.

— Вы очень его любите? — Розенфельд задал вопрос так тихо, как мог. Прошептал? Только подумал?

— Мы с Иосифом любили друг друга.

Когда-то.

— Я говорю о Дарси.

Розенфельд знал, что она не справится с чувствами, если услышит имя.

Роза Штемлер сидела прямо, высоко подняв голову, смотрела не на Розенфельда, а выше, на картину, висевшую на противоположной стене гостиной. Розенфельд обратил внимание на картину, когда вошел: копия (вряд ли оригинал) работы старого (не по возрасту, а по времени) художника. Скорее всего, фламандская школа, хотя, может, итальянская — Розенфельд слабо разбирался в живописи. Женщина в возрасте и юноша лет двадцати. Позируют, держась за руки и глядя друг на друга. Прекрасно выписанные детали одежды, выразительные лица. Но главное в картине — взгляды. Нечто нематериальное и невыразимое красками на холсте. Но художнику удалось. Женщина влюблена. Больше: она любит всем сердцем, для нее в жизни нет ничего, кроме этого юноши, взгляд которого пуст, как мусорная корзина, стоящая у ног женщины. Вряд ли эта деталь была случайной.

— Если вам трудно говорить, — сказал Розенфельд, — я расскажу сам. И… Миссис Штемлер, я эксперт, а не следователь. У меня нет права вести дознание.

Она скажет. Она все равно скажет. Она не сможет больше держать это в себе.

— Я догадался… — продолжал Розенфельд. — Нет, догадался — неправильное слово. Рассчитал. Сложил мозаику. Важный элемент лег на место только что. Эта картина. Мотив.

Миссис Штемлер прерывисто вздохнула, и Розенфельд заговорил быстро — он не боялся, что его прервут, не боялся, что ошибся в выводе. Он хотел вложить суть в единственную фразу — и не получалось.

— Вы всю жизнь писали о любви стареющих женщин к молодым мужчинам. В диссертации о российской литературе второй трети девятнадцатого века вы исследуете ту же проблему. Это стало частью вашей натуры. Стареющая женщина и молодой мужчина. Возможно, у вас были связи с собственными студентами. Возможно, ваш муж знал об этом, но предпочитал закрывать глаза — для него прежде всего была наука, физика. К вам в дом приходили его сотрудники — молодые люди. И однажды вы обменялись взглядами с Дарси. Вы гуманитарий, но всю жизнь прожили с физиком, умевшим рассказывать о своей науке, увлекать ею. Вы не понимали деталей, но их знал Дарси, а вы прекрасно разобрались в мужских характерах. С мужем в последние годы вы… Но не будем о этом. Не мое это дело. Я эксперт. Теперь я знаю — зачем, а как — знал еще вчера. Эксперименты по телепортации пока проводят в тестовом режиме. Эксперимент комплексный — работают все установки, и результат непредсказуем. Может получиться, может — нет. Вы рискнули.

Розенфельд не боялся, что миссис Штемлер его прервет, но сейчас хотел этого и сделал паузу. Дал ей возможность.

Миссис Штемлер молча смотрела на картину за спиной Розенфельда.

— Почему? — тихо спросил он будто сам себя. — Можно было иначе. Развестись.

Миссис Штемлер сказала, обращаясь к юноше на картине:

— Если бы я ушла к… А он ученый, это… Он бы его прогнал, потому что… А он не мог без… Эксперимент важнее… Вы не понимаете, а я… Я много лет была женой физика… Он… Если бы я ушла от… Он бросил бы меня… Через год… Или месяц…

О ком она говорила, не закончив ни одной фразы? Он и он. Двое.

— Вот как… — пробормотал Розенфельд. «Миссис Штемлер, — вспомнил он Сильверберга, — из той категории женщин, которые говорят только то, что считают нужным, и только тогда, когда уверены, что промолчать невозможно».

В мозаику лег последний элемент.

— Вы сказали инспектору, что, когда профессор не отвечал на ваши крики, вы стали звонить ему, он не брал трубку. Все верно. Семь звонков — один за другим — на мобильный телефон профессора, потом в 911. Но был еще звонок — на полчаса раньше. Вы звонили мужу, он был еще жив. Он обычно сидел на диване, вне зоны телепортации. Вы попросили его пересесть в кресло. Почему? Как вы объяснили свою просьбу?

Розенфельд говорил монотонным голосом, ни единой эмоции — впрочем, никаких эмоций он действительно не испытывал: никогда не понимал женщин, логика их была ему недоступна, так он говорил сам себе и, конечно, ошибался. Люди очень плохо разбираются в себе. В других — тоже, но другие совершают поступки, поддающиеся анализу. Собственные поступки анализировать трудно — совершать легко…

Розенфельд не надеялся на ответ. Она ответила.

— Я не просила Иосифа пересесть.

— Но..

Объяснение разрушалось. Главный элемент из мозаики выпадал.

— Я попросила Иосифа посмотреть, когда мы с ним познакомились. Число. Сказала: не могу вспомнить.

Голос дрогнул.

— В ящике стола лежала старая тетрадка, — продолжала миссис Штемлер. — Мой… наш общий дневник. Московский. Сейчас он в полиции.

— Господи, — пробормотал Розенфельд. — Вот оно как. Да. Я читал.

— Открыть ящик и достать тетрадку можно, только сидя в кресле.

Розенфельд понимающе кивнул.

— Полчаса спустя, — сказал он, — вы стали звонить беспрерывно — трубку профессор не брал, и вы поняли, что можно вызывать службу спасения.

— Майк… Дарси ничего не знал, — невыразительным голосом произнесла миссис Штемлер, продолжая смотреть на картину за плечом Розенфельда. Ему почудилось, что юноша на холсте сделал рукой отрицательный жест, а женщина приподнялась и поцеловала его в губы.

— Верю, — сказал Розенфельд, не веря. — Я говорил с ним. Такой же истовый ученый, как Браннер и ваш муж. Легко манипулировать людьми, думающими только о работе?

Миссис Штемлер с трудом оторвала взгляд от картины и посмотрела, наконец, Розенфельду в глаза. Молча. Вопросительно.

Он покачал головой.

— Я не следователь, — сказал он. — Я напишу научное экспертное резюме. Если инспектор сумеет связать красное с кислым…

Он пожал плечами.

— Если бы вы не подписали просьбу об аутопсии…

Зря он об этом напомнил.

— Браннер хотел быть уверенным, что это совпадение, — тихо сказала она. — А я… не смогла отказать. Просто… Не смогла.

— Мне вас жаль…

Дежурная фраза. Ему не было жаль эту женщину.

Розенфельд встал и пошел к выходу. По коридорчику мимо закрытой двери кабинета.

«Что если, — подумал он, — эксперимент оказался удачным? Миссис Штемлер… Роза… Вряд ли она хотела именно этого, но ведь могло быть… И сейчас там, в ответвленной реальности…»

Выйдя, Розенфельд тихо притворил за собой дверь.

2017