Далекие корабли, на которые мечтает взойти каждый мужчина. К некоторым они приходят с приливом. Для других они постоянно маячат на горизонте, никогда не скрываясь из виду и никогда не приставая к берегу, пока Следящий не отведет свой уставший взор, а Время высмеет его мечты, послав ему смерть. Такова жизнь мужчин.

Женщины забывают все то, чего не хотят помнить, и помнят все, чего не хотят забывать. Мечта – это истина. И они действуют и поступают в соответствии с ней.

В начале этой книги была женщина, и она вернулась, похоронив мертвых. Не тех, кто болел и умирал в окружении друзей. Она вернулась, похоронив мокрых и раздутых; умерших неожиданно, с широко раскрытыми в осуждении глазами.

Все смотрели, как она вернулась, потому что было это на закате. Солнце село, но оставило свой след на небе. В это время все сидят на крылечках у дороги. В это время все слушают и обсуждают. Весь день люди были безъязыкими, глухими и слепыми вещами. Их место занимали мулы и другие животные. Но когда солнце и начальники скрылись, «тела» снова стали сильными и человечными. Люди стали повелителями звуков и малых вещей. Целые народы говорили их ртами. Они сидели и судили.

Они заметили женщину, которая заставила их вспомнить зависть, хранимую с давних времен. Они прожевали свой мозг и с облегчением проглотили. Они делали из вопросов мучительные обвинения и орудия убийства из смеха. Это была массовая жестокость. И настроение их оживилось. Их слова шли без хозяев; они шли вместе, как гармония песни.

– Чего это она вернулась в рабочей одежде? У нее что, платья не нашлось?

– Где то синее атласное платье, в котором она уходила?

– Где все те деньги, которые заработал ее муж и после смерти оставил ей?

– Что эта старая 40‑летняя женщина сделала со своими волосами – они распущены по спине, как у молоденькой?

– Куда она дела того молодого парня, с которым сбежала отсюда?

– Я думала, она собиралась замуж?

– Где он бросил ее?

– Что он сделал со всеми ее деньгами?

– Зуб даю, он сбежал с какой‑нибудь девчонкой, такой молоденькой, что у нее еще и волос‑то нет – почему она не осталась в своем классе?..

Подойдя к ним, женщина повернулась и заговорила. Они пробурчали «добрый вечер». Их рты раскрылись, а уши преисполнились надежды. Речь ее была довольно приятной, она не остановилась, а пошла прямо к своим воротам. Люди на крыльце продолжали смотреть ей вслед. Мужчины заметили ее крепкие ягодицы – словно в каждом заднем кармане у нее лежало по грейпфруту. Копна черных волос свисала до талии и колыхалась на ветру, как плюмаж[9]. Ее пышная грудь, казалось, пытается вырваться из рубашки. А то, чего мужчины не увидели, они без труда домыслили. Женщины смотрели на вылинявшую рубашку и грязные брюки и отворачивались от воспоминаний. Это было их оружие против ее силы. А если оно окажется бесполезным, оставалась надежда, что когда‑нибудь она может опуститься до их уровня.

Но никто не двигался, никто не говорил, никто даже слюны не сглотнул, пока ворота за ней не захлопнулись.

Перл Стоун разинула рот и громко расхохоталась, потому что не знала, что еще может сделать. Хохоча, она повалилась на миссис Сампкинс. Миссис Сампкинс сердито фыркнула и цыкнула зубом.

– Надо же! Все вы обратили на нее внимание! Я не такая. И мне нет до нее дела. Если ей не хватает манер, чтобы остановиться и поговорить с людьми о своей жизни, пусть убирается!

– О ней не стоит говорить, – буркнула в нос Лулу Мосс. – Она высоко сидит, да смотрит низко. Так я говорю о тех старых бабах, что бегают за молодыми мальчиками.

Фиби Ватсон, сидевшая в кресле-качалке, наклонилась вперед и сказала:

– Никто не знает, есть тут о чем говорить или нет. А я – ее лучшая подруга, и я ничего не знаю.

– Может быть, мы и не разбираемся, как ты, но мы все знаем, как она уехала отсюда, а теперь мы видим, как она вернулась. Можешь даже не пытаться защищать старую бабу Джени Старкс, Фиби! И неважно, подруга ты ей или нет.

– Вообще‑то она не такая старая, как многие из вас.

– Насколько я знаю, Фиби, ей уже за сорок…

– На взгляд не больше сорока…

– Все равно она слишком стара для такого парня, как Кекс…

– Кекс не был мальчиком… Ему самому около тридцати…

– Да какая разница! Она могла бы остановиться и перекинуться с нами словцом. Она прошла так, словно мы сделали ей что‑то плохое, – взвизгнула Перл Стоун. – А ведь это она поступила дурно!

– Хочешь сказать, что ты бесишься из-за того, что она не остановилась и не рассказала о себе? И что же такого ужасного она сделала, что вы все беситесь? Худшее, что я о ней знаю, это то, что она убавила себе несколько лет – и это никому не повредило… Я от вас устала. Вы говорите так, словно все жители этого города в постели исключительно Богу молятся, не делая ничего другого. Уж простите, но я пойду домой – нужно принести ей какой‑нибудь ужин.

Фиби резко поднялась.

– Не злись, – улыбнулась Лулу. – Делай как хочешь. А мы зайдем к тебе, когда вернешься… Загляни, узнай, как она там… А потом нам расскажешь…

– Ага, – согласилась Перл. – Я приготовила жаркое – немного мяса и хлеба ей не повредит. И я могу уйти из дома на сколько угодно. Мой муж не шибко скандалит.

– Эй, Фиби, если ты готова пойти, я тоже могу пойти с тобой, – вызвалась миссис Сампкинс. – Уже темнеет. Тебя может поймать бугимен![10]

– Нет, спасибо. Никто меня не поймает – здесь ходу‑то несколько шагов. Я пойду. Муж велел сказать, что даже самый отъявленный бандит меня не поймает. Если она захочет что‑то вам передать, вы услышите.

Фиби взяла миску с мулатским рисом, накрыла крышкой и пошла прочь. Она спустилась с крыльца, оставив позади все незаданные вопросы. Соседки надеялись, что ответы будут острыми и необычными. Подойдя к дому, Фиби Ватсон не стала входить через главные ворота и идти мимо пальм прямо к входной двери. Она зашла за угол и вошла через маленькую калитку. Джени наверняка именно здесь.

Подругу она нашла на ступеньках заднего крыльца. Лампы горели, дымоходы были прочищены.

– Привет, Джени, как дела?

– Нормально… Пытаюсь чуть-чуть прийти в себя и стряхнуть пыль с ног, – улыбнулась Джени.

– Вижу. Подруга, ты отлично выглядишь. Черт, ты выглядишь как собственная дочь! – Они рассмеялись. – Даже в этих рабочих штанах ты чертовски женственна.

– Да ладно тебе! Ладно! Ты, наверное, думаешь, принесу-ка я ей что‑нибудь, а то у нее в доме ничего, кроме нее самой, нет.

– Это и так много. Друзьям ничего другого и не надо.

– Могла бы и не льстить, Фиби, потому что я знаю – это от чистого сердца, – Джени протянула подруге руку. – Господи, Фиби! Ничего лучше ты и придумать не могла! У меня сегодня и крошки в животе не было – пришлось придавить желудок рукой. – Подруги снова рассмеялись. – Давай миску сюда и садись.

– Я знала, что ты голодная. А топить печь в темноте не время. Мулатский рис получился не очень – маловато бекона и жира, но голод утолить сойдет.

– Скажу тебе через минутку, – буркнула Джени, поднимая крышку. – Подруга, это даже слишком хорошо! Похоже, у тебя волшебница на кухне завелась…

– Еды немного, Джени. Но завтра я принесу тебе что‑нибудь получше, раз уж ты вернулась.

Джени с аппетитом жевала и не ответила. Разноцветное облако, подсвеченное заходящим солнцем, медленно плыло прочь.

– Вот, Фиби, бери свою миску. В пустой посуде смысла мало. А полная всегда пригодится.

Фиби рассмеялась грубоватой шутке.

– Ты такая же шутница, как и раньше.

– Дай мне тряпку, дорогая, вон там, под креслом, рядом с тобой… Хочу ноги обтереть.

Джени схватила тряпку и начала энергично тереть ноги.

С дороги до них донесся громкий хохот.

– Вижу, сплетницы по-прежнему сидят на старом месте. Уверена, что они перемывают мне кости.

– Ну конечно. Знаешь, если проходишь мимо людей и ничего им не говоришь, они начинают придумывать всякое про твою жизнь и припоминать все, что ты сделала. Они знают про тебя больше, чем ты сама. Завистливое сердце – предательское ухо. Они «слышали» о тебе именно то, что должно было произойти, по их мнению.

– Если Бог о них больше не думает, то думаю я: они всего лишь мяч, затерявшийся в высокой траве.

– Я слышу, что они говорят, потому что они всегда собираются на моем крыльце – ведь оно выходит на главную дорогу. Мой муж порой злится на них и разгоняет по домам.

– Вот и сейчас Сэм их разогнал. Они поднялись с твоих кресел.

– Да, Сэм велел им идти в церковь, а то вдруг наступит день Страшного суда. Тогда все секреты раскроются – и они наверняка захотят быть там и все услышать.

– Сэм тоже шутник! Рядом с ним не заскучаешь!

– Угу, – кивнула Фиби. – Он говорит, что и сам намерен быть там, чтобы узнать, кто украл его трубку из кукурузного початка.

– Фиби, твой Сэм – просто умора! Обхохочешься!

– Эти негры будут перемывать тебе кости, пока не поспешат на Страшный суд – да и то лишь для того, чтобы узнать о тебе то, чего узнать не успели. Тебе лучше посмешить и рассказать им о том, как вы с Кексом поженились. А если он забрал твои деньги и сбежал с какой‑то девчонкой, то расскажи, где он сейчас и где вся твоя одежда, раз уж ты пришла домой в рабочих штанах.

– Я не собираюсь ничего им рассказывать, Фиби. Они не стоят того. Впрочем, если захочешь, можешь рассказать им, что я скажу. Это будет то же самое, как если бы рассказала я сама.

– Если ты так хочешь, я расскажу им все, что ты захочешь.

– Для начала скажу, что такие, как они, слишком много времени тратят на разговоры о том, в чем они ни черта не понимают. Они хотят узнать, как я любила Кекса и правильно все получилось или нет! Им нет дела до того, что жизнь – это месиво из кукурузных клецок, а любовь – это одеяло!

– Пока им есть кому мыть кости, им все равно, о ком и о чем болтать. Особенно если можно перетряхнуть грязное белье.

– Если они хотят понять и узнать, почему бы им не прийти и не обняться? А потом можно было бы посидеть и поговорить. Я была делегатом в большой ассоциации жизни. Точно! Большая ложа, большая конференция жизни – вот где я была в эти полтора года, пока вы меня не видели.

Они сидели рядом в сумерках. Фиби страстно хотелось прочувствовать то же, что и Джени, но она боялась проявить интерес, чтобы Джени не сочла ее слишком любопытной. Джени же испытывала самое страстное человеческое желание – желание откровения. Фиби надолго прикусила язык, но ноги выдавали ее нетерпение. И Джени заговорила.

– Они могут не переживать за меня и за мою одежду. 900 долларов по-прежнему лежат в банке. Кекс заставил меня надеть это – и идти за ним. Он не потратил ни цента из моих денег и не бросил меня ради девчонки. Он принес мне все утешение мира. Он и сам сказал бы это, если бы был здесь. Если бы не ушел.

Глаза у Фиби расширились от любопытства.

– Кекс ушел?

– Да, Фиби, Кекс ушел. И только поэтому я снова здесь – потому что у меня не осталось ничего, что могло бы сделать меня счастливой, где бы я ни была. В Эверглейдсе, здесь или в грязи.

– Мне трудно понять твои слова, как ты говоришь. Мне порой трудно тебя понять.

– Нет смысла рассказывать тебе, если я не сумею сделать так, чтобы ты поняла. Пока ты не увидишь, мех и шкура норки не отличается от шкуры енота. Погоди-ка, Фиби, Сэм разве не ждет тебя на ужин?

– Все готово и стоит на столе. Если ему не хватит ума поесть, значит, сам виноват.

– Ну тогда давай сядем и поговорим. Я открыла все окна и двери, чтобы немного проветрить дом. Фиби, мы двадцать лет были лучшими подругами, и я всегда могла положиться на твои советы. И говорить с тобой я буду как с лучшей подругой.

Время старит все – и дружбу тоже. Джени говорила, и юные сумерки стали жуткой старой ночью.