Я переодевала Джорджиану как автомат, не вникая в происходящее на сцене. Теперь я во все поверила: что Лилит была здесь и смотрела на меня. Она привела меня прямо к Грегори, потому что знала, что он представляет опасность для ее сына. Господи, кто мог рассказать ему об усыновлении? Что нам теперь делать? Надо было послушаться Оскара. Забрать ребенка и сбежать.

Я пыталась убедить себя, что в этом нет ничего страшного, что я все равно найду способ как‑то защитить Элджернона. Но у миссис Дайер имелись часы, которые давали ей все, чего она хотела. У меня не было никаких сомнений в том, что она желает Элджернону смерти. Я не могла позволить ей победить и уничтожить наследие Лилит. Я бы этого не вынесла.

Я одевала Джорджиану для предпоследнего появления Маргариты на сцене, для Вальпургиевой ночи. Лицо ее покрывал белый грим, за босыми ногами волочились оковы. Последним штрихом служила красная лента вокруг горла, предрекавшая казнь героини.

– Осторожно! – кашлянула она, когда я затягивала ленту. – Ты хочешь меня задушить?

Возможно, я и хотела.

– Ты даже ни разу не вышла посмотреть, дорогая. Разве обычно ты не наблюдаешь из-за кулис? Ты должна видеть, как я сражаю всех наповал!

Ничего не ответив ей, я повернулась и стала приводить в порядок коробку с гримом. Мне не требовалось ни магниевого порошка, ни цветного пламени – у меня был собственный ад. Оставалась еще одна сцена, для которой мне требовалось переодевать Джорджиану. Может, я смогу отыскать Оскара и сказать ему, чтобы был готов. Как только я надену на Джорджиану тюремные лохмотья, мы можем сбежать, сесть на поезд до Саутенда и спасти малыша. Это будет небольшая фора, но, возможно, достаточная?

Я подумала о Доркас, которая останется с мальчиками одна, если я просто исчезну. Подумала о доверии Берти, вспомнила его худенькое личико и свое обещание не бросать его. Смогу ли я просто уехать от них? Есть ли у меня выбор?

– Ладно, я хочу увидеть это зрелище, даже если ты не хочешь. – Джорджиана отодвинула стул и встала на ноги. Кандалы загромыхали. – Эта сцена – просто гвоздь программы. Я не стану дожидаться вызова на сцену. – Из-за пудры ее светлые волосы стали почти белыми. Джорджиана была полной противоположностью Лилит: слоновая кость и облака вместо черного дерева и сажи.

Как только дверь за ней захлопнулась, лампы замигали.

Странно. Этого не случалось уже долгое время.

Я поспешно достала последний костюм Джорджианы и кое-что необходимое для укладки волос. Может, все‑таки собрать что‑нибудь и для себя? Ехать домой и собирать вещи уже не будет времени. Я нашла сумку и бросила в нее несколько пар чулок и гребень.

Кто‑то постучал в дверь.

Я подпрыгнула.

– Входите.

Ручка не повернулась. Из-за двери никто не ответил. Больше не обращая на это никакого внимания, я достала чистую сорочку, благо Джорджианина мне почти подходила. Но тут снова раздался этот стук.

Чертыхнувшись про себя, я открыла дверь.

– Чего вы хотите?

За дверью никого не оказалось.

Все, должно быть, ушли смотреть Вальпургиеву ночь, потому что в коридоре было пустынно.

– Кто здесь?

Лампы погасли. Не только в гримерной за моей спиной, но и по всему коридору. Послышался шипящий с присвистом звук.

Сердце у меня бешено застучало.

– Лилит? Это ты?

Свет снова вспыхнул, и я оказалась уже не одна. Она снова стояла в конце коридора и смотрела прямо на меня. На ней была белая маска из «Ромео и Джульетты» с нарисованными черными слезами.

Поборов сковавший меня страх, я выговорила несколько слов:

– Лилит, мне нужна твоя помощь. Элджернон…

Она поманила меня пальцем и начала двигаться так же, как раньше, плавно плывя по коридору и просачиваясь через двери. Я пошла за ней, как Макбет, во сне. «Ужель кинжал передо мной?» Мне было все равно, настоящая она или нет. Я бы пошла за ней куда угодно.

Лилит подвела меня к директорскому кабинету. Заглянув туда, я увидела на столе миссис Дайер лежащую лицом вниз фотографию Юджина Гривза. Сам собой открылся ящик стола, сам собой повернулся диск сейфа.

У меня пересохло во рту. Часы. Лилит хотела, чтобы я взяла часы.

Смогу ли я? Я вспомнила Сайласа и Энтони; Юджин и Лилит тоже испустили дух на сцене под тиканье этих часов. Какую цену придется заплатить мне? Стоило ли это того, чтобы спасти ее сына, мальчика, которому суждено стать моим сыном?

Такова уж материнская любовь: ради своего ребенка мать готова заключить сделку с самим дьяволом. Я не была уверена, что смогу сделать это после всего увиденного. Иногда бывает, что цена слишком уж высока.

Раздался щелчок, а потом дверь сейфа повернулась на петлях. Я вздрогнула, понимая, что должна сделать выбор. В блестящих металлических стенках сейфа отражались часы на подставке. Тиканье отдавалось эхом, словно ровные взмахи крыльев. Я неуверенно подошла ближе. Она как будто звала меня – Мельпомена или ее маска с открытым ртом.

Дрожащими пальцами я достала часы. По коже побежали мурашки от страха, смешанного с вожделением. Все было не так, как когда я держала их в руках прежде. Теплые, как живое существо, часы лежали на моей ладони, и от них, несомненно, исходило ощущение силы.

Лилит поднесла палец к своим мертвым черным губам.

Оступившись, я тяжело осела на стул и очутилась за столом миссис Дайер. Я не могла оторвать взгляда от часов. Если я напрягала слух, то теперь почти слышала его: сладкий навязчивый голос…

Перед глазами замелькали воспоминания: Лилит с кинжалом, Юджин Гривз с налитыми кровью глазами. Все могло плохо закончиться. Я не должна поддаваться. Я не могу закончить как другие.

Не в силах отвести глаз от часов, я зашарила рукой по столу миссис Дайер. Смешались бумаги, опрокинулась чернильница. Наконец мои пальцы нащупали большое прохладное на ощупь пресс-папье. Я завела дрожащую руку назад, нацелившись тяжелым предметом на бесстрастное лицо Мельпомены.

Это было либо очень смело, либо крайне глупо. Сайлас погиб, пытаясь уничтожить часы. Я читала истории о тех, кто пошел против муз: сирены с ощипанными перьями, цари с выколотыми глазами. С чего я решила, что мифы мне под силу?

– Спектакль окончен, Мельпомена. – Зажмурив глаза и стиснув зубы, я с силой опустила пресс-папье.

Раздался оглушительный треск. Чей‑то крик. Открыв глаза, я увидела, что часы разлетелись на куски, а Лилит превращается в дым. Я почувствовала на языке густой вкус этого дыма.

Выскочив из кабинета, я окунулась в серую пелену, клубами исходившую от лестницы.

Нет. Не может быть.

Закрыв рот платком, я бросилась в сторону зрительного зала и через дверь билетера вылетела в проход. В зале царил кромешный ад. Вокруг меня бушевал вихрь цветов и звуков; безумным пламенем вспыхивали доски. Обломки горящего дерева и металла падали на сцену, отрезая актерам путь к спасению. Их поглотил хаос. За кулисами сновали рабочие сцены, хватали пожарные ведра, но песок был бессилен против ревущего пламени.

Моя совесть вовсю кричала о том, что все это было моих рук делом, что это я выпустила на волю проклятье Мельпомены.

Зрители покинули свои места и давились в узких проходах. Раздался хлопок, и во все стороны выметнулось пламя. Огонь начал карабкаться вверх по занавесу, как одна адская рука поверх другой.

В свете софитов голосила Джорджиана. Пламя жадно вцепилось в ее юбки и охватило сначала ее икры, затем колени, она металась, как ведьма на костре. Не видя ничего от жуткой боли, она бросилась со сцены прямо в оркестровую яму.

Пожар обратил в бегство благородную публику с переднего ряда, подпаливая фалды фраков и платья из тюля. Вверх взлетела охваченная огнем муфта.

Все начало смешиваться в кучу, в дыму метались призрачные тени.

Мне нужно было выбираться.

Аристократы уже не выглядели разодетыми щеголями: они толкались и дрались, спасая свои жизни. Какая‑то дама с силой отшвырнула меня в сторону, пройдясь по моим ногам острыми каблуками. Я что было мочи звала Оскара, но его нигде не было видно. Я никого не узнавала в безумной мешанине из тел, а меня оттесняли все дальше и дальше от партера. Что‑то грохнуло, как пушечный выстрел, толпа отхлынула, и меня жестоко вжали в стену. У меня не получалось ни вздохнуть, ни пошевелиться.

Через всеобщий гам послышался собачий лай.

– Эвридика? Эвридика!

Вид мчащегося ко мне оскалившего зубы черного пуделя заставил народ расступиться. Толпа расступилась, я бросилась к Эвридике и крепко вцепилась в ее ошейник.

– Где Оскар? Где Оскар?

Он должен был за ней приглядывать. Сейчас она была одна, и мне не хотелось останавливаться на мысли о том, что это означало. Он мог лежать придавленный упавшей сверху балкой… Но Эвридика тащила меня вперед.

Жар быстро нарастал. Становилось больно дышать. Я отчаянно держалась за собачий ошейник, пока мы в толпе выходили из зала и спускались по широкой мраморной лестнице. Рядом с нами оступилась и упала пожилая женщина. Только что она была здесь, а в следующий миг ее уже не стало, будто кто‑то открыл под ней люк.

Фойе превратилось во вместилище страдания и панического ужаса. Я увидела, как у какого‑то джентльмена вспыхнул цилиндр, растаял в огне и сложился, припекшись к его голове. Кто‑то нес на руках красного, как рак, ребенка. Один из капельдинеров прижался к стене, зашедшись в приступе жуткого кашля. Люди наступали мне на юбки. Я услышала звук рвущейся ткани и почувствовала, что лишилась доброй части подола. Эвридика кусалась и щелкала зубами, прокладывая дорогу вперед.

Наконец мы все‑таки выскочили на улицу, и я закашлялась, вдохнув чистый воздух.

На тротуаре собирались изумленные прохожие, дорогу перегородили пожарным насосом. Люди кричали и передавали друг другу ведра с водой. Но я не видела ничего вокруг.

– Дженни! Дженни, слава богу! Ты цела? – Оскар. Лицо его сплошь покрывала сажа, волосы были усыпаны пеплом. – Дженни? Скажи мне что‑нибудь.

Во рту у меня пересохло.

– Что… – начала было я, но тут в здании театра вылетели стекла.

Нас обдало жаром. Оскар оттолкнул меня подальше от вырвавшегося на волю пламени.

Я протерла глаза от попавшего туда песка и увидела, как «Меркурий», колеблясь, исчезает в снопах искр. У меня возникло престранное чувство, будто я смотрю, как сгораю сама, словно часть моего тела потихоньку занимается пламенем.

– Нам надо вернуться.

Оскар непонимающе хлопал глазами, походившими на две лампочки на его закопченном лице.

– Что?

– Грег все еще там!

На здании начала трескаться известка. Что‑то сдвинулось, ухнуло, и в следующий миг рухнул балкон, тут же превратившись в груду булыжника.

– Нет!

Оскар удерживал меня сзади.

– Черт.

Я прижалась к нему.

– Я должна…

– Тебе нельзя туда. Уже поздно.

Он был прав. Балкон разом завалил все три входа и погнул ворота.

– Мне очень жаль, Джен. Он не смог выбраться.

– Грег!

Оскар удержал меня. Слов больше не находилось.

Мой старший брат погиб. Я ужасно страдала, и не только за себя. Как только я расскажу об этом остальным? Это разобьет сердце Берти.

Никто из Дайеров тоже не появился на улице. Я подумала о маленькой Рейчел, такой юной и невинной во всем этом кошмаре. Ее родители не заслуживали моих слез, хотя все равно получили. Где же Полли? Миссис Неттлз? Феликс, Клементина… Неужели их жизни загублены?

– Это все я виновата, – хрипло сказала я, уткнувшись в рубашку Оскара. – Это моя… – Мой голос стал похож на карканье. Я слишком наглоталась дыма.

Оскар помолчал. Пламя шипело и трещало. Потом он произнес:

– За нами приглядывала Лилит. Она вывела тебя, меня и Эвридику.

Я не знала, так ли это было на самом деле. Я вообще не знала, что и думать. Хорас предупреждал об опасности задействованных в пьесе эффектов с огнем, однако было крайне странно, что пламя вспыхнуло как раз в тот миг, когда я разбила часы.

Те часы давали людям желаемое. Я продержала их в руках всего секунду, но теперь мои проблемы были, несомненно, решены. Отныне ни миссис Дайер, ни Грегори больше не могли нас побеспокоить. У меня были деньги, Оскар, а вскоре должен был появиться и Элджернон…

Хотела ли я этого на самом деле? Желала ли?

Ветер тихо и плавно нес на нас хлопья пепла. Я стояла, прижавшись к Оскару, а в это время дьявол, Мельпомена или кто бы то ни был, взимал свою плату с театра.

Я представила себе обломки часов в огне, как они плавятся, прикипая к столу миссис Дайер, которая так их любила.

Homo fuge. Эти слова нацарапал на задней крышке часов Юджин. И именно так я и поступлю. С божьей помощью унесу отсюда ноги и не стану оборачиваться.