Летнее тепло пришло рано, хотя солнечные дни запаздывали. Дождь стучал в окно гостиной. С внутренней стороны стекло запотело.

Я потерла уставшие глаза и вернулась к своим наброскам. Скоро «Меркурию» предстояло открыться вновь со знаменитой шекспировской историей любви, и Джульетта должна была стать нашим самым хорошо одетым персонажем. Все задумывалось в нежно-розовых тонах, тюль во множестве слоев, красивый и нежный, как мыльный пузырь. Я просто обожала каждое из платьев героини, но никак не могла представить себе в них Лилит. Ей хорошо давались роли сильных и властных героинь. Но в ней не было ничего от невинной юной девушки.

Без всякого сомнения, миссис Дайер понимала это, выбирая пьесу. Хотя она отобрала у Лилит все, видеть ее успех ей было по-прежнему невыносимо, даже несмотря на то, что он приносил театру деньги. Интересно, слышала ли она шепот часов, говоривших ей о слабости Лилит?

Мне нужно было снова навестить Лилит. Она, как приставший мотив, постоянно присутствовала где‑то на периферии моего сознания. Шеф больше не мог приезжать к ней, не мог обеспечить ей уход, в котором она сильно нуждалась, и я была единственным человеком, кто за ней приглядывал. Во время моих визитов она сидела как статуя, готовая рассыпаться в прах. Лишь вилявший хвост Эвридики вызывал на ее бледном лице некое подобие улыбки. Теперь она осталась совсем одна… Но мне еще нужно было думать о собственной семье, да и работы до следующего спектакля было хоть отбавляй.

Дверь гостиной открылась, я бросила на стол карандаш и встряхнула затекшей рукой. Вошел Берти. Наши отношения по-прежнему оставались натянутыми с тех пор, как я выставила за дверь Грега. Изменился взгляд Берти, он будто смотрел на меня через призму своего возмущения. Грег заменял в его жизни фигуру отца, человека, который помогал ему смазать синяк или успокаивал после ночного кошмара. Все‑таки Берти был еще мал, и ему было невдомек, что я принесла гораздо бо́льшую жертву, покинув дом ради того, чтобы пойти зарабатывать средства для семьи. Много лет я потратила на то, что до изнеможения работала у Филдингов, где знатные господа обращались со мной как с грязью, только ради того, чтобы отправить свой скромный заработок домой. Но в глазах Берти это выглядело просто долгими годами моего отсутствия. Он не видел, чем мне приходилось заниматься ради него.

– Мне скучно, – пожаловался Берти. Он подошел к столу и пролистал мои наброски, как книжку с картинками. – Что это такое?

– Костюмы. Мы в театре начинаем репетировать «Ромео и Джульетту».

– Уж на эту‑то пьесу ты меня отведешь? – вкрадчиво спросил он.

Я задумалась, вспоминая сценарий. В нем присутствовало множество упоминаний плотских утех, но, возможно, мальчик не смог бы их понять.

– Не знаю, Берт. Там погибает много народу. Ты можешь расстроиться.

– По-настоящему погибает?

– Нет, не по-настоящему. Это все иллюзия.

– Волшебство? – с интересом спросил Берти.

– Не совсем. Просто понарошку. Смотри, когда погибает Джульетта, она использует ненастоящий кинжал. Он не острый. – Я взяла листок бумаги и попыталась нарисовать ему этот предмет реквизита. – В ручке есть пружинка, вот здесь, и когда ты нажимаешь на лезвие, оно прячется обратно в рукоятку. А зрителю кажется, что Джульетта вонзает его себе прямо в грудь. Но на самом деле она просто давит лезвием на пружину.

– Хитро придумано!

Я улыбнулась. Мне было приятно снова рассказать ему о чем‑нибудь интересном.

– Хитро.

– Я бы хотел пойти, – повторил Берти. – Я не буду расстраиваться, раз теперь я знаю про этот трюк. Пожалуйста, Дженни!

– Хорошо… Я подумаю.

– Грег бы мне разрешил.

Я сделала вид, что не услышала.

Мне нужно было самой посмотреть, как обстоят дела в «Меркурии», прежде чем позволять нашему малышу переступать порог театра. После всего, что я там видела, чутье подсказывало мне, что всех, кого я люблю, лучше держать подальше от этого здания. Но, возможно, все же миф окажется правдой. И, может быть, тот факт, что у Лилит больше нет часов, что‑нибудь да изменит?

Несмотря на все свое возмущение и скепсис, где‑то в глубине души я начинала верить наравне со всеми. Я надеялась, что, придя в театр, обнаружу, что Мельпомена исчезла навсегда.

Кто‑то постучал в дверь дома. Берти захромал к окну гостиной и выглянул на улицу.

– Это Грег! Я произнес его имя, и он появился!

Прямо как сам дьявол.

Я бы не открыла ему, но Берти постучал по стеклу, Грег подступил поближе к окну, и я увидела его лицо. Один глаз был фиолетовым и заплыл. Верхняя губа треснула, а в бороде отсутствовали целые клоки.

– Ему больно! Ему больно! Дженни, помоги ему! – Берти сам бросился открывать дверь.

Я медленно, со свинцовой тяжестью в груди пошла за ним. Где‑то в глубине души мне хотелось, чтобы Грегу было больно. И я опасалась, что именно так оно и было.

– Не волнуйся, Берти, все не так плохо, как кажется с виду. – Голос Грега прозвучал как‑то странно и хрипло. Разговаривая с Берти, он заглядывал через порог. – Жить буду. – Он поморщился, но постарался это скрыть, когда Берти прильнул к его заляпанным грязью штанам.

– Что с тобой стряслось?

– Меня ограбили.

Грег поймал мой взгляд. Я знала, что это ложь, отговорка для Берти.

– Мы вызовем полицию! – решительно предложил Берти. – Я могу пойти в участок…

Я не дала ему договорить.

– Ступай наверх, Берти, и побудь у себя в комнате, будь хорошим мальчиком.

– Не буду! Грег ранен, и… – Чувства переполнили его, и он заплакал.

Грег положил руку ему на плечо.

– Все хорошо, малыш. Сделай, как велит сестра. Нам с ней нужно поговорить.

– Но я хочу остаться с тобой!

– Дай мне немного времени просто поговорить с Дженни. Пожалуйста. – Я видела, чего стоит Грегу изображать ради Берти веселость. Он вымученно улыбнулся, и я заметила, что у него не хватает зуба.

Наконец Берти подчинился и затопал наверх. Я отвела Грега на кухню и усадила на стул, а сама принялась отрывать куски ветоши, чтобы сделать впитывающую повязку.

– Это не моя забота перевязывать тебе раны. – Я ожесточенно рвала ткань. – Это должна делать твоя жена. Для чего ты явился сюда в таком виде?

Он издал громкий сиплый вздох.

– Мне сегодня уже и так досталось. И твои оскорбительные выпады мне ни к чему.

Я глянула на его руки. Костяшки пальцев сбиты не были. Если это была драка, то били только его; на него, скорее, напали, застав врасплох.

– Так что же произошло на самом деле?

Грег отвернулся. Губы у него распухли, но мне все равно было заметно, что нижняя дрожит.

– Это, видишь ли, по твоей милости. Потому я и пришел; показать тебе, что ты натворила.

– По моей милости?! – Я отшатнулась от него. – С чего это ты так решил?

– Мне бы дали больше времени, если бы Джорджи вышла на сцену! Если бы ее снова приняли в штат, как это задумывалось, пока вы с Лилит все не испортили… – Он запнулся, захлебнувшись мокротой и кровью.

Я вспомнила слова Оскара о том, что Грег играет в азартные игры. С ним произошло то, что всегда происходит с человеком при наличии у него долгов и отсутствии денег на то, чтобы их заплатить.

– Во что ты ввязался? – Я вздохнула. – Скольким людям ты задолжал?

На какой‑то миг мне показалось, что он не собирается отвечать. Потом он тихо сказал:

– Я думал, это поможет мне продержаться какое‑то время, пока не найду какую‑нибудь работу. И знаешь что? Это помогло. Какое‑то время, пока был там, я всерьез думал, что вернусь домой из Америки с деньгами на операцию Берти и еще кое на что. Но это продлилось недолго. Я слишком долго искушал судьбу. И я запаниковал. Я не понимал, когда нужно было остановиться. Я продолжал думать, что смогу отыграться…

– Карты – игра дураков, Грег. – В детстве он был осторожным, как я, и крепко цеплялся за то, что у нас было. Я не могла себе даже представить, чтобы он проиграл в карты целое состояние, но, похоже, именно это с ним и произошло, когда он вошел в азарт. Еще не таких сгубили собаки, игральные кости или карты. – Сколько денег ты проиграл?

– Об этом не спрашивай.

Я не собиралась давать ему ни пенни. Даже если бы Джорджиана заняла место Лилит, даже если бы у него имелся стабильный доход, на него нельзя было надеяться. Всего лишь миг удачи, и картежник снова за столом рискует еще большим.

– Мне неприятно видеть, что ты страдаешь, Грег, хоть ты этого и заслужил. Я тебя перевяжу. Но это все, что ты от меня получишь. Ты должен взять на себя ответственность за содеянное.

Он умоляюще посмотрел на меня здоровым глазом.

– Всего несколько фунтов! У Джорджианы задержка. Что, если она беременна? Это ведь может быть твоя племянница или племянник. Ты не можешь спокойно сидеть и смотреть, как они умирают с голоду!

Я почувствовала, что дрогнула, затрепетала, как свет ламп в гримерной Лилит. Но нельзя было исключать, что Грег снова отчаянно сочинял. За последнее время я достаточно много помогала другим. Пора было подумать о собственных интересах.

– Ты сам устроил себе такую жизнь, Грегори. Боюсь, теперь тебе придется жить ею.

* * *

Возможно, я принимала желаемое за действительное, но, когда я двумя неделями позже снова появилась в театре, все в самом деле изменилось. Когда мы с Полли сидели в костюмерной и шили, воздух казался легче и дышалось свободнее. Я обнаружила, что вместо того, чтобы сидеть в напряжении, притулившись на краешке стула, могу расслабиться, растворившись в череде аккуратных, ровных стежков.

На сцене тоже стало как‑то проще. Оттенки синего для Монтекки, красный и розовый для Капулетти. Я сидела, склонив голову над костюмами, пока у меня не заныла спина, перед глазами не начало расплываться от напряжения, а кончики пальцев не онемели. Наконец, я отложила иголку и аккуратно сложила платья, завернув в оберточную бумагу.

– Тебе не кажется, что театр изменился? – спросила я у Полли.

Зрение у нее еще было затуманено от долгого шитья.

– С каких пор?

– Ну, с тех пор как… Я хочу сказать, что после смерти Сайласа и Энтони тут было ужасно. Мне не нравилось здесь находиться. А теперь стало… спокойно. Ты не находишь?

Полли пожала плечами.

– Это горе. Печаль со временем отступает, разве нет?

– Дело не только в этом.

– Может, это из-за того, что мистер Торн дал пинка Джорджиане. Это меня чрезвычайно развеселило.

Мы захихикали, и тут в комнату вошла миссис Неттлз. Она осторожно несла что‑то сложенное стопкой, зажав обеими руками.

– Девочки, вы все еще здесь? Пора по домам.

– Мы как раз собираемся. – Полли заинтересованно вытянула шею. – А что это там у вас?

– Маски, для бала Капулетти. Разве не прелесть? – Она аккуратно опустила их на стол перед нами. – Вот Ромео. – Маска была серебристой и вызывала в моем воображении образ рыцаря в сияющих доспехах. На ее поверхности отражались наши лица. – Лорд Капулетти, – красная с золотой каймой и длинным носом, вызвавшим смех Полли. – А эта для Джульетты. – Ее маска была просто белой с нарисованными черными слезинками.

Моя улыбка померкла.

Ни у одной маски не было рта; они закрывали лицо строго до носа, чтобы актеры могли произносить слова и публика хорошо бы их слышала. Так почему же маска Джульетты навела меня на мысли о Мельпомене и ее страдальческом выражении лица?

– Я думала, у Джульетты будет что‑нибудь посимпатичнее. Нежное и розовое, чтобы сочеталось с платьем.

Миссис Неттлз покачала свой рыжей головой.

– В этой больше смысла. По сюжету.

Этому было сложно возразить.

Когда работа была благополучно убрана, я потихоньку спустилась в гримерную Лилит. Там отчетливо ощущался запах краски. Свежий слой лимонно-желтого цвета покрывал стену за туалетным столиком, скрыв под собой все темные пятна. Испорченный Лилит диван заменили на новый. Даже ковер теперь был глубокого шоколадного цвета с орнаментом из золотистых цветов.

Если бы я не знала наверняка, то решила бы, что миссис Дайер обновила комнату для новой актрисы ведущих ролей.

Пока Лилит лелеяла свои часы, Мельпомена будто забирала жизненные силы из театра и тела актрисы, чтобы взамен придать яркости ее мастерству на сцене. В тот вечер я зажгла газовые лампы и упрямо просидела в гримерной не меньше получаса, наблюдая. Совсем ничего. Ни запаха, ни жуткого, пронимающего до мурашек ощущения. Свет не мигнул ни разу. Облегченно выдохнув, я потушила лампы и ушла.

Зал спал в блаженной тишине, и только «призрачный свет» [18] горел на своей подставке на сцене. Возле нее сидел человек, свесив ноги в оркестровую яму, и смотрел в темноту. Оскар.

Я осторожно, чтобы не напугать его, подошла ближе.

– Что ты здесь делаешь?

– Мечтаю. – Он похлопал по пыльным доскам сцены рядом с собой. – Присоединяйся.

В призрачном сиянии лампочки я опустилась на корточки, а затем села. Сцена внезапно стала принадлежать нам, а не актерам. Эпизод жизни, в котором публика виделась лишь большим черным пятном.

– Когда я вот так смотрю туда, – вслух размышлял Оскар, – когда тихо и рядом никого нет, то могу представить себе все, что пожелаю. – Он с любовью оглядел позолоченное брюхо бельэтажа и балконы, полукругом подходившие к портальной арке. – Я могу представить, что все это мое.

– Ты бы этого хотел? Обладать местом, где Сайлас и Энтони умерли такой ужасной смертью?

Его лицо с одной стороны освещалось теплым светом.

– Ну, может, не именно этим театром. Хотя в темноте, если хорошенько постараться, я могу забыть даже о том, что здесь произошло.

Я бы ни за что не смогла этого забыть. Мне бы очень хотелось. Кабы не эти воспоминания, я испытывала бы чувство глубокого удовлетворения, сидя вот так рядом с Оскаром и наблюдая за тем, как, вальсируя с тенями, колеблется «призрачный свет», а в его лучах летают пылинки.

– Как там Лилит? – поинтересовался Оскар.

– Должна быть в восторге. Продажи билетов поднялись выше крыши, а она получила целую стопку писем с мольбами приехать на летние гастроли. Она получила все, чего хотела, но… чего‑то ей не хватает. Ее, похоже, даже не интересует новая пьеса. Вид у нее… истощенный.

Оскар дернул ногой.

– Может, это из-за чувства вины? Возможно, она жалеет о… об операции.

Мне почему‑то казалось, что она тоскует не по ребенку.

– Я слышала, Феликс Уитлоу тоже своенравный. Хорошенькая парочка влюбленных получится. «Почтеньем падальные мухи обладают больше, чем Ромео».

– Я говорил с Феликсом после случившегося. Ты была права, он в самом деле раньше работал с Лилит и Юджином Гривзом. – На короткое время Оскар перевел пристальный взгляд в зрительный зал, а потом снова повернулся ко мне. – Он сказал, что Юджина часы тоже изменили. Заставили его оставить женщину, на которой он хотел жениться, и сделаться в некотором роде отшельником. Но успеха он добился.

Сколько люди готовы заплатить за удовлетворение своих амбиций? Юджин, Лилит, Дайеры и даже Грег с Джорджианой. Они поставили на кон все, но ради чего? Никто из них не обрел счастья.

– Я знаю, что это звучит безумно, но именно из-за часов я задержалась сегодня допоздна. Мне хотелось посмотреть, изменилось ли что‑нибудь, оставила ли нас Мельпомена. Глупость, правда?

– Бывают глупости похлеще. – Выдержав паузу, он добавил: – Не забывай, что ты отдала часы владелице театра, который специализируется на трагедийных пьесах. Вдруг миссис Дайер пожелает, чтобы Мельпомена ей тоже помогла?

Об этом я не подумала. Я всегда воспринимала музу, как нечто важное для актеров, но кто сказал, что это должно быть так?

– Дай бог, чтобы не пожелала. Надеюсь, мне больше никогда не доведется слышать этого имени. Чем бы это ни было, какое бы несчастье или проклятье нас ни преследовало… этого больше нет. – Я умоляюще посмотрела Оскару в лицо. – Разве тебе не кажется, что его больше нет?

Оскар завел руки назад и оперся на них.

– На самом деле никто не уходит из театра.

Я не могла понять, шутит он или нет.

– Что ты имеешь в виду?

– Для этого‑то и служит «призрачный свет».

– Я думала, он служит для того, чтобы никто из нас в темноте не упал со сцены.

Он рассмеялся.

– Ну, да, так и есть. Но это еще и знак уважения всем ушедшим актерам. Как свеча, которая горит в память о них. А некоторые… – Он умолк и вгляделся в темноту. «Призрачный свет» освещал только ближайшие кресла, дальние ряды исчезли в темноте, словно на дне глубокого колодца. – Некоторые люди считают, что умершие актеры возвращаются и под покровом ночи играют свои пьесы.

Я могла себе это представить или, точнее, могла представить Лилит. Вечный слуга, при жизни и после смерти, лишенный свободы и призванный вечно произносить не свои слова. Я прогнала от себя этот образ.

– Теперь глупости говоришь ты.

– Может, и так. Но ты ведь не можешь отрицать, что театр притягивает людей. Грег и Джорджи ушли только ради того, чтобы потом вернуться.

Зачем он вспомнил о них? Было так приятно просто сидеть вдвоем в мягком свете и спокойствии. Может, стоило рассказать ему, как Грег приходил ко мне весь избитый и как потом умчался в бешенстве. Это доставило бы Оскару своего рода мрачное удовольствие.

– Прости, – сказала я так тихо, что слова как‑то растворились в тишине зала. – Я действительно хотела сказать тебе, кого назначили на роль Клеопатры.

Оскар вздохнул. Пламя рожка притухло.

– Не надо извиняться. Скандал в гримерной стал именно тем, что мне нужно было увидеть. Все это время я сам создавал себе образ Джорджи и думал о том, как же мне с ней повезло. Все это чушь. Увидев ее, такую фальшивую и притворную, рядом с женщиной, умеющей играть по-настоящему, я прозрел. Она второго сорта.

– Что ж, недаром говорят, что любовь ослепляет.

– Но это ведь была не любовь? Как я мог жениться на такой? У нее нет ни капли жалости. Ни ко мне, ни к Лилит. Я проклинал Грега, но теперь… Мне кажется, он подставился под пулю вместо меня.

Я провела рукой по отражателю одного из светильников в рампе. Раньше я не замечала, но оказалось, что он в форме крыла. В оформлении портальной арки тоже присутствовали крылья. Символ Меркурия. Было ли в этом театре хоть что‑нибудь, не связанное с мифами?

– В таком месте несложно сбиться с пути истинного. Можно запросто поверить во что‑нибудь ненастоящее.

– Вот ты – настоящая, – тихо произнес он. – Ты добрая и обладаешь необыкновенным присутствием духа. Знаешь, ты, пожалуй, единственная часть реального мира, которая мне нравится.

Я попыталась отнестись к сказанному как к шутке, но в действительности от этих слов у меня перехватило дыхание. Время вокруг нас остановилось. Я остро чувствовала близость Оскара, и во всем мире словно не осталось никого, кроме нас двоих.

Он медленно взял меня за подбородок и приподнял мое лицо, чтобы смотреть прямо в глаза. Его глаза в свете лампы были шоколадного цвета.

– Ты ведь настоящая, Дженни? Ты не муза? И не растворишься от дуновения ветра?

Я чувствовала его дыхание, сладкое, как сахарный тростник.

– Есть только один способ это узнать.

Я закрыла глаза и подалась вперед. Наши губы встретились.

И все исчезло. Мельпомена, Лилит, Джорджиана с Грегом. Я чувствовала только нежное тепло Оскарова поцелуя.

Это была моя сцена, мое время в свете софитов. И мне не хотелось, чтобы оно заканчивалось.