Кэл делится планом по нападению на порт в четверг вечером. Мне не терпится отправиться туда прямо сейчас, но он объясняет, почему мы должны подождать. Мне это не нравится, но я понимаю. Все мои мысли устремляются к Элис, и мое сердце разрывается.

Итак, после часа, проведенного за изучением подробностей встречи Каллахана с Роуз, я возвращаюсь в нашу комнату с тяжелым сердцем. Все вокруг меня страдают, и я начинаю задаваться вопросом, не притягиваю ли я к себе несчастья.

Курсор на моем ноутбуке мигает, и я сдерживаю стон, прикрывая рот кулаками. Я кладу подбородок на колено, опираясь ногой на стул, и смотрю на пустую страницу, ища слова. В коротком письме от Эммы, моей редакторши, она сообщила, что ей понравился финал моей последней книги. Все идет к войне между соперничающими семьями, и сейчас это слишком близко к реальности. Просидев около двадцати минут, уставившись в экран, я стону и захлопываю ноутбук. Слишком сложно сосредоточиться на вымысле, когда все кажется слишком реальным.

Солнце опускается низко, окрашивая облака неземным закатом. Пастельные розовые и оранжевые оттенки смешиваются, пушистые облака уплывают все дальше и дальше. Я подхожу к барной тележке и наливаю себе выпить. Судя по итогам моей встречи с Кэлом, я сейчас мало что могу сделать, и это меня убивает. У них есть план, у них есть люди. Все зависит от того, найдут ли они подходящий контейнер и дождутся ли четверга вечера.

Меня убивает это ожидание. Мои суставы устали от хруста, а кожа головы болит от того, что я столько раз беспокойно проводила рукой по волосам. Возможно, выпивка успокоит мои нервы.

Выпив один стакан, я понимаю, что это, может, и не помогает избавиться от беспокойства, но хорошо отвлекает. Еще пятнадцать минут я просматриваю книжную полку и наконец выбираю экземпляр «Ромео и Джульетты». Это вызывает во мне прилив возбуждения. Как я могла пропустить это раньше? Корешок изношен, что говорит о том, что я не первая, кто читает эту книгу. Я провожу пальцами по трещинам и представляю, как Каллахан сидит, свернувшись калачиком перед камином, с этой книгой в руках. На моем лице появляется грустная улыбка. Остаток вечера я провожу, читая изношенную книгу в мягкой обложке, игнорируя тяжесть век.

Наконец, когда луна ярко освещает комнату, я сдаюсь. Я сворачиваюсь калачиком под одеялом и говорю себе, что меня не беспокоит то, что я не видела Каллахана весь день.

Когда сон наконец одолевает меня, я слышу шуршание матраса. Легкое движение говорит мне, что Каллахан наконец-то лег в постель. Слишком поздно, я уже заснула.

Следующие два дня проходят в том же духе.

Когда я пытаюсь писать, я обнаруживаю, что мой источник творческого вдохновения полностью иссяк. То, что обычно было бесконечным источником идей, теперь превратилось в бесплодную яму с пыльной золой. Так что последние сорок восемь часов я провела, бродя по обширным залам резиденции Кин, несколько раз пообедав с Дарлой и делая именно то, в чем Маттиас обвинил меня в то первое утро — шпионя.

К сожалению, я не нахожу ничего существенного. Мне хочется обыскать кабинет Кэла, но он, кажется, никогда его не покидает — разве что поздно ночью, когда я уже сплю, он крадется в свою комнату.

Наступает день четверга, и мои нервы на пределе. Мое колено не перестает подпрыгивать, а волосы напоминают крысиное гнездо от того, сколько раз я поправляла хвост. В такие моменты, когда мне кажется, что стены давят на меня, я обычно обращаюсь к своей машине или Strikers. Но, учитывая, что моя машина стоит у многоквартирного дома, а я еще не помирилась с Джудом, мне придется довольствоваться тренажерным залом здесь.

Мысли о Джуде вызывают у меня дополнительный груз вины. За последние несколько недель моя жизнь была в опасности больше раз, чем я могу сосчитать. Мне не удается забыть, что все, чего он хотел, — это чтобы я была в безопасности, о чем он всегда говорил, но я не могла этого понять в тот момент.

Это высокое осознание, которое означает, что я должна ему извинения.

Но это придется отложить до тех пор, пока все не закончится. Я не могу вынести мысль, что неприятности могут последовать за мной прямо к порогу дома Джуда. Он этого не заслуживает, и я не могу подвергнуть опасности Дженну и остальных посетителей спортзала, поспешно отправляясь туда.

Вместо этого я провожу следующий час на беговой дорожке, заставляя себя бежать все быстрее и быстрее, пока пот не начинает стекать по моей спине. Мои ноги стучат по беговой дорожке, пульс бьется в шее с каждым километром. Когда я больше не могу, я поднимаюсь наверх, чтобы принять душ. Солнце садится — еще один час ближе к засаде.

Смыв последние следы грязи и слой кожи, я закутываюсь в тонкий атласный халат, завязанный на талии. Порез на щеке почти зажил, и, похоже, шрама не останется. Волосы капают мне на плечи, поэтому я вытираю их полотенцем, пока они не высохнут, а затем наливаю себе стакан виски. Кажется, в эти дни янтарная жидкость — мой единственный друг. Первый глоток обжигает язык, но я наслаждаюсь этим жжением. Это Кэл научил меня, когда мы были молоды — наслаждаться мимолетными моментами, даже если они обжигают. Эта мысль заставляет мою руку замереть, но только на мгновение.

Я пересекаю комнату, усаживаюсь на диван и снова беру в руки потрепанный экземпляр «Ромео и Джульетты». Я уже почти закончила, когда Кэл наконец входит в комнату.

Его шаги тихие, но я не отрываю взгляда от страницы. Он останавливается рядом со мной, а я продолжаю игнорировать его.

— Рен. — Его голос мягкий, нежно напоминающий о том, каким он может быть, когда хочет.

Я вздыхаю и делаю еще один глоток виски. Он согревает мое горло и оседает внизу живота.

— Рен, пожалуйста.

Наконец я поднимаю глаза. Его красивое лицо омрачено хмурым выражением, от которого у меня скручивает живот.

— Ты едва смотришь на меня. Скажи, что случилось?

Я резко смеюсь.

— У нас нет столько времени, чтобы я рассказала все причины. — С этими словами я возвращаюсь к своей книге, но Кэл вырывает ее из моих рук. Он не говорит, просто ждет, пока я замечу его присутствие.

Покачав головой, я наконец встречаю его взгляд.

— Ты был в Abstrakt.

Он хмурится, а его глаза сужаются.

— Чтобы увидеть Киру.

Его глаза широко раскрываются, в них мелькает понимание. Он сглатывает слюну и проводит рукой по подбородку. Он выглядит темнее, чем обычно, после долгого дня на его лице появилась щетина. Он выглядит хорошо. Слишком хорошо. И это убивает меня. Потому что я все еще сплю в его постели, хотя поклялась, что он больше никогда не займет место в моем сердце. Но где-то в течение последних нескольких недель он снова пробрался в него. С каждым украденным прикосновением, каждым задержанным взглядом я не знала — не могла знать — что я уже была потеряна с того момента, как согласилась на этот безумный план.

Я подхожу к французским дверям, чтобы посмотреть на луну. Яркая полная луна освещает спальню. Кэл сбрасывает пиджак, и тот мягко приземляется на деревянный пол. Я слышу его шаги за спиной. В следующий миг он вторгается в мое личное пространство, закрывая мне вид на луну и обхватывая мое лицо своими мозолистыми руками. Его большие пальцы скользят по моим щекам, так нежно и так привычно.

Его горло поднимается.

— Рен, я не предавал тебя.

Я пытаюсь вырвать свое лицо из его рук, но он сжимает его еще сильнее. Его хватка твердая, но не болезненная, и моя кожа краснеет от его доминирования. Глаза Кэла ищут мои. Мой пульс учащается, тепло от виски заливает мое лицо. Тишина растягивается, пока мы стоим в темной комнате, не обмениваясь ни словом, кроме безмолвной мольбы в его карих глазах.

— Я не изменял.

Каждый раз, когда он это говорит, это как удар в грудь.

— Не ври мне, Каллахан. Я видела это собственными глазами. Оба раза. — Возмущение покалывает в кончиках моих пальцев. Они дрожат у меня по бокам, пока Кэл продолжает держать мое лицо.

Кэл хмурится еще сильнее.

— Оба раза? — спрашивает он. Он качает головой, как будто отгоняя мысль, и продолжает: — Рен, ты меня не слушаешь. Я никогда не изменял тебе. Ни тогда, ни тем более сейчас. Почему ты думаешь, что я изменил тебе сейчас?

Его признание смешивается с легким опьянением от алкоголя, и я с трудом пытаюсь понять его слова. Он никогда не изменял? Из моей груди вырывается сардонический смех.

— Так теперь ты еще и лжец? — Еще один смех, на этот раз чистый, нескрываемый гнев. На моем лице появляется злобная улыбка, и я вырываюсь из его рук.

— Лорен, я не...

Я прерываю его взмахом руки и направляюсь к гардеробной.

— Даже не пытайся.

Крепкая рука хватает меня за бицепс и тянет обратно к его груди. Он не отпускает.

— Мне нужно встать на колени и умолять? Раскрыть грудь, чтобы показать тебе, как я разбит? — Его голос резкий, почти на грани срыва. — Это то, что тебе от меня нужно? — Его грудь поднимается и опускается от учащенного дыхания, говоря мне о том, как мало у него осталось терпения.

Его слова висят в полутемной комнате. Напряжение нарастает там, где его рука сжимается, и я тихо вдыхаю воздух. Тепло его крепкого тела прожигает мой атласный халат, затуманивая мои чувства. Я неопределенно бормочу:

— Это было бы началом.

Я благодарна, что он рядом со мной, потому что у меня уже нет прежней силы духа. Я уже так близка к тому, чтобы отпустить боль, которую так долго носила в себе. Это изматывает, и я готова оставить ее в прошлом.

Другая ладонь Кэла сжимает мое бедро, крепко прижимая меня к себе. Когда его лоб мягко прижимается к моей голове, я инстинктивно закрываю глаза. Как будто он не может отпустить меня настолько, чтобы выполнить свое предложение встать на колени и умолять. Честно говоря, я не против, чтобы он стоял на коленях передо мной, но сейчас я тоже не хочу, чтобы он отпускал меня. Поняв это, я не могу не прижаться к нему. Моя голова слегка откидывается назад, чтобы лечь на его плечо.

Когда он говорит, его низкий шепот проникает в мою душу. Так легче слушать, когда он стоит позади меня.

— Рен, Зайчик, я никогда не предавал тебя. Я... — Он замолкает, и мое предательское сердце перестает биться, пока я жду, когда он закончит фразу. — Мой отец узнал о нас. Он сказал мне порвать с тобой, иначе... А я знал, что его отец сделал с Мией. Я не сомневался, что мой отец поступит с тобой так же. И поэтому я сделал выбор, который Дэнни не смог сделать. Но я знал, что ты никогда не поверишь мне, если я скажу, что больше не люблю тебя. Я должен был, — он сглотнул, крепче обнимая меня, — ранить тебя. Так сильно, чтобы ты больше никогда не смотрела на меня.

В горле у меня образуется комок. Кэл проводит легким прикосновением по моему бедру, атласный халат растрепан. Он едва завязан на талии, и его пальцы играют с краем ткани.

— Но я никогда не спал с ней. Ты же знаешь, как Люк переехал тем летом?

Я медленно киваю.

Кэл продолжает.

— Ну, она провела с ним ночь, и я затащил ее в свою комнату за пять минут до твоего прихода. Это было единственное, что я мог придумать. И самое большое сожаление в моей жизни.

В какой-то момент во время его признания его рука, сжимавшая мой бицепс, переместилась на мою талию, прижимая меня к себе, как будто он боялся, что я сбегу. Я не могу говорить, не могу двигаться, не могу думать. Все это... было ложью?

— Рен, пожалуйста. Это мучило меня каждый день в течение последних четырех тысяч двухсот двадцати четырех дней, пока мы были разлучены, и каждый день был еще более мучительным, чем предыдущий. Были недели, когда я не мог встать с постели. Месяцы, которые я даже не помню. Дошло до того, что Маттиас меня больше не узнавал. И когда я смотрел в зеркало, я тоже не мог себя узнать. — Он вздыхает, и я готовлюсь к тому, что он собирается сказать. — Когда ты снова появилась в моей жизни, я понял, что больше не могу сопротивляться тебе. Поэтому я сказал тебе, что мне нужна жена.

Я с трудом вдыхаю воздух, сердце бьется так быстро, что я слышу его стук в ушах.

— Но мне не нужна была жена. Мне нужна была ты.

Я зажмуриваю глаза.

— Но после встречи, ты пошел в Abstrakt, чтобы увидеться с Кирой...

Кэл крепче обнимает меня, и я чувствую, как его сердце бьется у меня за спиной. Я считаю удары сердца, до пятнадцати, пока он снова не заговаривает.

— Да, я был в АAbstrakt в ту ночь и видел Киру, но...

— Так как же? Тогда ты меня не предавал, а сейчас предал? Я знаю, что на самом деле я не твоя жена, Кэл, но я думала, что ты уважаешь меня настолько, чтобы не нарушать свое обещание. — Эти слова звучат неправильно, но я все равно их произношу, не желая больше скрываться за шутками и насмешками. Когда я заканчиваю, наступает долгая тишина.

Затем Кэл вздыхает, и мое сердце разрывается, еще одна слеза скатывается по моей щеке. Мы были так близки. Я была так близка.

— Рен... Кира работает на меня. Она внутренний агент, который сообщает любую полезную информацию, которую она собирает во время своей смены. Я встретился с ней после ресторана, потому что мне нужно было узнать, знает ли она что-нибудь, что могло бы подтвердить то, что сказала нам Роуз. И в ту ночь она знала. По крайней мере, часть.

Я затаила дыхание. Он не спал с ней?

— Когда я там, я веду себя как клиент, и мы идем в комнату, чтобы не вызывать подозрений. Но я никогда не прикасался к ней. Даже не смотрел на нее, Зайчик. Я не смотрел на других женщин с тех пор, как ты вернулась в мою жизнь. Моя постель, может, и согревалась женщинами на протяжении многих лет, но никто никогда не заменил твоей железной хватки, которой ты держишь мою душу.

Если бы не его руки, обнимающие меня за талию, я бы упала. Его признание обхватывает мое сердце, сжимая его до крови.

— Но... — Это слово дрожит у меня на губах, и я извиваюсь в его объятиях. Его руки скользят по моему телу, лаская изгиб моей попы, и не оставляя мне другого выбора, кроме как остаться. Как будто я могла бы уйти, теперь, когда я знаю.

Карие глаза Кэла блестят от эмоций, и впервые с тех пор, как я увидела его в Abstrakt, я вижу его настоящего, за маской. Его очарование, его беззаботное отношение к жизни — все это игра. Искусно разыгранная пьеса, но все же пьеса.

На этот раз мои руки поднимаются, чтобы обхватить его щеки, крепко прижать его к себе. Его нижняя губа дрожит, и мои глаза на мгновение опускаются на нее, прежде чем вернуться к его страдальческому взгляду.

— Почему ты не сказал мне раньше? — Мои слова едва слышны, как буй, брошенный в бурные волны его бурной бури. Я могу только молиться, чтобы он принял мое предложение.

Его рот открывается и закрывается — один раз, два. Затем он закрывает глаза и поднимает лицо к потолку. Мой взгляд притягивает поднимающаяся и опускающаяся его горловина.

— Я пытался, — выдыхает он. — Я отправил тебе письмо... — Он качает головой и начинает заново. — Моя жизнь опасна, Рен. Настолько опасна, что ты даже не представляешь. — Он говорит, глядя в потолок, как будто не может смотреть в глаза реальности, которая стоит перед ним.

— Кэл, я может и не родилась в семье Бьянки, но я выросла в том доме. Мой отец был правой рукой Доминика Бьянки в течение двадцати лет. Ты это знаешь. Ты думаешь, я ничего бы не вынесла из этого?

Мои мольбы наконец доходят до него, и он снова поворачивается ко мне. Его глаза стеклянные, и пар от моего прежнего гнева испаряется передо мной.

— Я сильнее, чем ты думаешь, Каллахан.

На его губах появляется легкая улыбка, и, притянутая его присутствием, я прижимаюсь к нему, пока мы не начинаем дышать одним дыханием. Может, это алкоголь, а может, это подтверждение того, что любовь, которую я так долго испытывала к нему, никогда не угасала, потому что где-то в глубине души я знала, что он никогда бы так не поступил со мной. Его слова кажутся правдивыми. Мне никогда не было понятно, почему он впустил Бриэль в свою постель, но теперь вдруг все стало ясно.

— Ты, без сомнения, самая сильная женщина, которую я знаю. И из-за этого я не знаю, как ты могла меня простить. Возможно, я был ребенком, когда разбил нашу любовь, но с тех пор я живу с этим решением каждый день.

— Почему же ты не пришел ко мне? Это письмо могло потеряться на почте. — Мои щеки пылают. Мне немного стыдно, что я никогда не открывала это письмо, а вместо этого шесть месяцев каждую ночь прижимала его к груди.

Кэл вздыхает.

— Это должен был быть твой выбор, Рен. Я должен был уважать твое решение, что ты покончила со мной. С нами.

Это было достойно восхищения и так похоже на Каллахана, которого я знала. Он постоянно сражался со своим отцом из-за заданий, которые ему поручали. Иногда казалось, что я встречаюсь с совершенно другим человеком. Но он никогда не отнимал у меня право выбора. Многие из наказаний, о которых он мне рассказывал, до сих пор преследуют меня в кошмарах. Я пыталась взять под контроль эти мрачные истории, записывая самые страшные сцены в своих книгах как своего рода катарсическую терапию. Иногда это срабатывало. Но чаще всего это причиняло мне боль.

— Когда ты съехала из дома Бьянки, я не мог даже доверять себе, что смогу следить за тобой. Я боялся, что если увижу, что ты с кем-то встречаешься, меня обвинят в нескольких убийствах.

Я морщу нос.

— В нескольких?

— Я бы убил всех, с кем ты встречалась, и всю их родословную. Очевидно.

Из моей груди вырывается смех, но он затихает, когда Кэл не присоединяется.

Черт, он серьезно.

— Так вот почему ты не знал о моих писательских наклонностях?

На этот раз Кэл улыбается.

— Нет, но поверь, я прочитал первую половину «Любовников греха» при первой же возможности. Кстати, она мне кажется смутно знакомой. — Он ухмыляется, сжимая мое бедро и бросая мне многозначительный взгляд своими карими глазами.

Его замечание верно. Первая книга была основана на одном конкретном задании, которое ему поручил его отец: он должен был соблазнить женщину, которая была старше его на пятнадцать лет. Это извращенно — больно — потому что Кэлу было всего шестнадцать, когда отец отправил его, а женщине было за тридцать. Но в моей книге ему было чуть за двадцать, а ей всего тридцать, и в конце они влюбились друг в друга. Все это с удовольствием проглотили, и это положило начало моей карьере писателя. Мои щеки покраснели. Каллахан Кин прочитал мое произведение. Я делаю единственное, что могу: меняю тему разговора.

— Письмо, которое ты прислал. Я его так и не открыла. — Признание вырывается из меня. С момента взлома меня преследует мысль, что я никогда не узнаю, какие секреты были спрятаны между его страницами.

Темно-карие глаза Кэла расширяются.

— Ты никогда…? — В его голосе слышится недоверие.

Я качаю головой.

— Я хранила его в коробке из-под обуви вместе с несколькими фотографиями, которые моя мама делала на протяжении многих лет. Его украли во время взлома. Каждое слово причиняет мне боль в груди, и я тянусь к призрачной боли.

— Вот почему ты никогда не встречалась со мной...

Не встречалась?

— Я здесь сейчас. — Мои слова — тихое признание, и я молюсь, чтобы он понял двойной смысл. Я обнимаю его за плечи, и мои пальцы играют с волосами у него на шее. Его улыбка рассеивает напряжение, долго давившее на мои плечи.

Затем он хмурится.

— Откуда ты узнала, что я пошел в Abstrakt, чтобы встретиться с Кирой?

Смущающий поток сообщений, поступавших в течение всего дня, возвращается в мою голову, и моя улыбка исчезает.

— Леон написал мне. Он прислал мне фотографии, на которых ты заходишь с ней в отдельную комнату. — Я приподнимаю бровь, и меня пронзает приступ ревности. — Ты невероятно убедителен.

Кэл хмурится и прижимается лбом к моему. Я закрываю глаза. Это прикосновение такое знакомое и в то же время такое незнакомое. Оно длится всего мгновение.

Когда он говорит, это звучит почти как рычание.

— Почему Леон пишет тебе?

Я вздыхаю, слегка развеселенная его явной ревностью.

— Похоже, он писал мне весь день. Я хотела поговорить с тобой об этом, потому что это действительно странно. Он заваливал мой телефон сообщениями, умоляя меня не идти на встречу в издательство. Как будто он знал, что что-то произойдет.

Кэл раздувает ноздри и тихо ругается.

— Почему ты не сказала мне раньше?

— Я отключила его уведомления. Я не видела сообщения до того вечера. Потом это как-то отошло на второй план.

Кэл снова ругается, на этот раз громче. Я молчу, не зная, что сказать.

Он целует меня в висок и шепчет мне на ухо:

— Я не злюсь на тебя, Рен.

Я глубоко выдыхаю.

— Я никогда не смогу злиться на тебя. Если я и злюсь на кого-то, то только на себя.

Кэл ловит мой взгляд и поднимает мой подбородок одним пальцем. Наши губы находятся на расстоянии одного дыхания, и тепло его тела грозит зажечь меня.

— Прости, Лорен. Мне так чертовски жаль. — Его извинения вырываются из его груди, и я отчаянно хочу в них поверить.

— Я тоже должна извиниться перед тобой. Я не должна была так враждебно относиться к тебе в Abstrakt. Я просто... не знала, как вести себя в твоем присутствии и как притворяться, что мне все равно.

Каллахан смотрит на меня с чем-то, борющимся в его глазах. Затем мелькает боль в сердце, и наконец: решимость. Улыбка скользит по его губам, уступая место озорной ухмылке. Его руки скользят по изгибу моей шеи, пальцы прослеживают пульс и обхватывают мою челюсть. Он наклоняет мое лицо к своему и шепчет мне на губы:

— Я сейчас поцелую тебя.

Не дожидаясь моего ответа, он прижимается губами к моим. Я погружаюсь в поцелуй, обнимая его за шею и притягивая к себе, если это вообще возможно. Его губы такие же мягкие, как я помню, как много лет назад, так и в туманном поцелуе прошлой ночью. Он скользит языком по моим губам, требуя доступ. Мои пальцы сжимают его волосы, а его руки скользят по моей талии, изгибу моей попы, поднимая меня. Когда он делает несколько шагов назад, из моих губ вырывается стон, когда моя спина мягко прижимается к стене. Я сжимаю ноги вокруг его талии. Мой халат становится еще более растрепанным. Один рывок за пояс, и он сразу же упадет.

Кэл улыбается, его глаза затуманены желанием, когда он проводит рукой по моей шее, нежно сжимая ее.

— Черт, я так долго ждал этого, — стонет он, а затем снова прижимается губами к моим.

Поцелуй становится глубже, и между ног начинает собираться влага. Я снова чувствую себя подростком, прижимаясь к выпуклости в его брюках. Тонкий атласный материал моего халата — единственное, что отделяет мою кожу от его брюк, и это возбуждает меня все сильнее и сильнее, потому что я знаю, что одно движение может обнажить меня. Руки Кэла мнут мои бедра, поднимая черный материал вверх, и я задыхаюсь. Сдвинув бедра, он самым восхитительным образом упирается в мою киску. Я стону в его рот.

— Ты издаешь самые сладкие звуки. — Еще один поцелуй, еще один стон. — Скажи мне, ты все еще сходишь с ума, когда я целую тебя, — он прижимается губами к мягкому месту за моим ухом, — здесь?

Я закрываю глаза, моя голова падает на стену. Я извиваюсь в его объятиях, пока он целует мою шею, подбородок, и с каждым прикосновением из моих губ вырывается стон. Когда моя кожа уже горит, он наконец возвращается к моим губам. Поворотом бедер он извлекает из меня еще один стон. Это сводит с ума, и я не могу удержаться от того, чтобы приблизиться к грани, даже от легкого прикосновения. После многих лет мечтаний, многих лет желаний...

Тук-тук.

Кто-то стучит в дверь.

— Ты готов, Кэл? — Приглушенный голос Люка доносится через дверь, и я резко поворачиваю голову.

Кэл стонет, но на этот раз не от удовольствия. Он целует меня в шею в последний раз и спускает меня по своему телу. Мой халат потрепан, едва завязан, и мои бедра обнажены перед горячим воздухом. Взгляд Кэла скользит по моему телу, он тянется ко мне, но останавливается. Его рука сжимается в кулак, и он кусает ее.

— Блять, — ругается он, поворачиваясь на пятках и поправляя брюки.

Я остаюсь стоять с слабыми коленями, едва способная удержать свой вес. Когда Кэл почти доходит до двери, он снова ругается и поворачивается. Его длинные шаги преодолевают расстояние, и его руки сразу же тянутся к моему лицу, обнимая мою челюсть, когда он нежно целует меня в губы.

— Это займет всего несколько часов. Мы закончим, когда я вернусь.

Я киваю, его руки все еще обнимают мое лицо.

— Вернись ко мне целым и невредимым. Иначе я сама тебя убью.

Кэл смеется. Вместо ответа он берет меня за руки и крепко сжимает их, а затем направляется к гардеробу. Когда он возвращается, он одет в черную боевую форму. Он бросает на меня горячий взгляд, поправляя эрекцию в штанах. У меня перехватывает дыхание, щеки загораются. Но потом я вспоминаю, что сегодня вечером произойдет, и мое сердце замирает. Все, что я могу сделать, — это сидеть, сложа руки, и это убивает меня.

Кэл бросает на меня последний взгляд, прежде чем уйти, взгляд, который обещает больше, чем его последние слова. Он вернется. Другого варианта нет.