– Умотался я, Ксюша, да и свадебные обряды длились долго, думал, не доживу до ночи, – устало произнес Иван и оторвал от жареной курицы ногу. Не бройлер – хоть и откормленная, но обыкновенная курица начала XVII века, когда о генетике как науке тут еще и не подозревают.

– И я тоже устала, мой милый, и это видели. Все же знают, как ты в сражении доблестно бился, подобно знаменитым мужам прошлого. Знали, а потому обряды проводили быстро, старались не затягивать. Патриарх Гермоген так же службу вел, видно было, и певчие на клиросе поторопились. И в опочивальню нас быстро проводили…

– Да? То-то мне показалось, что вроде все идет не так как всегда, – Иван протянул куриную ножку супруге, уже венчаной жене, с которой они сейчас были вместе в супружеской спальне. Прислушался – свадебный пир шел своим чередом, потихоньку превращаясь в пьянку. А как иначе – царя и царицу проводили в спаленку, теперь гостям можно оторваться по полной программе. И никак иначе, если в дупель не нажрутся – ущерб «государевой чести» нанесут, со всеми вытекающими отсюда нехорошими для себя последствиями. Ведь найдутся те, кто за всеми внимательно наблюдают, и сообщат сразу, донесут попросту, кому следует.

Последние дни он сильно опасался, что их отравят, а потому резко усилил бдительность. Любого, кто вызывал малейшее подозрение, с поварни отчислили под благовидными предлогами. Еду пробовали на три ряда, охрана сопровождала каждого, кто нес блюдо царю, чтобы по пути ничего не подсыпали. Все подарки, что он оставлял у себя и у супруги, проверили на сто рядов на наличие любых ядов, включая потайные шипы или иглы, и прочие «премудрости». Иван прекрасно понимал, что есть ситуации, когда лучше перебдеть, чем потом перебздеть!

Теперь потайную кольчугу он носил постоянно, в телохранителях не сомневался – круговая порука и поголовная ответственность семей в это время были обычным явлением. Все правители хорошо знали, что они смертны, их завсегда готовы застрелить или ткнуть в организм чем-нибудь «остреньким», причем отнюдь не приправой. И теперь этот крест придется таскать всю оставшуюся жизнь, привыкнуть к нему…

– Чего печалишься, милый, – Ксюша, завернувшись в белое полотнище, как римляне в тогу, внимательно смотрела на него темными глазами. И спустя секунду спросила чуть дрогнувшим голосом:

– Я тебе не понравилась?

– Дурочка, мы ведь с тобою пару часов безумствовали, позабыв про усталость и то, что ничего не ели, – Иван как можно ласковее обнял жену и стал поглаживать, понимая, какие в ней могут бушевать комплексы. Тут ведь куда не ткни, а девчонке больно будет – и старая дева 26 лет, и не девственницей мужу досталась, и бывшая монашка, и прочее, прочее. Но злые языки пока молчали, да кумушки не шептались – но он был готов, что вскоре слухи пойдут, их специально распускать будут.

Можно, конечно, языки урезать, и в прямом и переносном смысле – но лучше контрпропаганду заранее пустить. А для этого нужно изменника и вора князя Рубца Мосальского взять, тот всем «чистосердечно» расскажет, как измывался над царевной и пытал ее первый Лжедмитрий, домогаясь, и склонял ее к католической вере. Но ему не уступили, а потому несчастную в монастырь и заточили. Тут проблем не будет – влияние церкви сильно, и любой шепоток священники махом урежут. Ведь это, как ни крути, «государевым словом и делом» попахивает – на дыбу сразу вздернут без лишних разговоров, невзирая на положение, пол и возраст.

Излишним гуманизмом Иван не страдал, прекрасно понимая, что нравы XVII века такое не приемлют. Тех, кто на разбое попадался, тут прямо у дорог развешивали помещики, руководствуясь нехитрым правилом – разбойник должен висеть на крепком суку в петле. Всем добрым и честным людям в радость, а злым в назидание!

– Я никогда не думала, что так хорошо может быть – сердце в груди порой замирало, кричать хотелось от радости…

Ксюша неожиданно перебралась к нему на колени и прошептала, обняв за шею и уткнувшись в грудь носом. Он ее стал поглаживать, чувствуя под полотном горячее тело. И опомнился – все же надо немножко отдохнуть, а то просто «переест сладкого». А ночь долгая, однако прикосновения жены от робких стали настойчивыми, хотя и неумелыми.

– Постой, любимая, всему свое время. Поешь немного, целый день маковой росинки не вкушала. Да и мне перекусить надобно, хотя Вельяминов меня тайком подкармливал и попить взвару давал. Так что давай, налегай на курочку, зря, что ли, сюда принесли.

– Это все сестрица твоя, Мария Владимировна. Крепко за дворню взялась, напугала многих до беспамятства. Бояре дрожат перед ней, низко кланяются – она ведь королевой была всей Ливонии.

– От нее не отнимешь – властна зело и мстительна. Все те, кто ее обижал, теперь боятся взглянуть, на колени падают, челом бьют. А она их трогать не будет, как и меня просить наказать их со всей суровостью. Говорит, что лучше для наказания будет долгое ожидание оного.

– Смеется она, когда мы вместе остаемся, часто дочкой меня называет. Добра ко мне, батюшкой не попрекает…

Царевна, вернее царица, всхлипнула, Иван же крепче обнял ее, принялся ласково поглаживать и зашептал на ушко:

– Вы обе у меня горемычные, страдалицы – вот и дружите меж собой, а иных в свой круг не пускайте. Да и в матери тебе сестрица по возрасту годится, она и меня намного старше.

Царевна всхлипнула еще раз и стала неожиданно горячо ласкать его, и сбросила с себя полотно – и охрипшим голосом произнесла:

– Я твоя, Ванечка, вся твоя, и в животе, и в смерти – любовь моя…