«Политика – грязное дело, перемешанное с подлостью и лицемерием. И как хорошо, что я влюбился в эту девчонку по нашим меркам, а по нынешнему времени старую деву – ведь Ксении 26 лет – весьма почтенный возраст для царевны. Она непохожа на других тем, что образование отец дал ей превосходное, с другой женщиной я бы просто не сошелся. Как хорошо, что она есть у меня, и другой не нужно».

Иван блаженствовал, лежа на кровати, голова покоилась на мягких коленях царевны – горячих, он чувствовал это затылком через ткань платья. Подобная вольность случилась впервые – до того взять ее за руку было практически недопустимо, и он редко когда отваживался так сделать, постоянно напоминая себе, что она монашка. Следовало «тормозить» свои желания – он собирался взять царскую власть, и не следовало давать ни малейшего повода злым языкам, ведь он выступал как приверженец «старины» и соблюдения традиций, хотя под этим подразумевал совсем не то, что другие. Обычная предвыборная технология XXI века была тут неизвестна, хорошее время для мошенников, рвущихся к власти. Последних, впрочем, во все времена хватало с избытком, один царь Василий Иванович чего стоит, про «царевичей Дмитриев» и говорить не приходится.

– Странно, Ванечка, всегда страшилась своего черного одеяния, а как патриарх снял с меня вчера рясу, так чего-то не хватает. Забыла я, как была беззаботной царевной да плакала, что судьба от меня женихов одного за другим отводит. Очень хотела замуж, ведь старой девой стала, 23 года исполнилась, и тут батюшка помер…

Рука царевны дрогнула, гребень, которым она расчесывала ему волосы, остановился. И он ощутил, как ему на щеку упала горячая капля. Иван мгновенно понял, что Ксения плачет, и, не открывая глаз, чтобы ее не смущать, взял ее руку и поцеловал запястье – такого он не допускал раньше.

– Что ты делаешь, срамно ведь руку целовать, я не священник, – пискнула девушка, но ладошку не отняла. А он поцеловал еще несколько раз теплую кожу, потом тихо произнес:

– Я люблю тебя, милая, и хочу, чтобы ты стала моей женой. Вот и все мои желания, Ксения. Как-то так…

Руки царевны словно застыли, но голос ее осел, стал хриплым, прорвалась жуткая тоска:

– Меня ведь самозванец обесчестил, Ванечка, груди мне искусал, проклятущий. Давно хотела сказать тебе о том, что не девица я, да не решалась. Нельзя тебе меня замуж брать, старая девка я порченая, грешна…

– Нет, не грешна, милая, – Иван не открывал глаз, не желая ее смущать, вот только голос из «размягченного» стал властно-строгим. – Умереть даже мне страшно, хотя сколько раз был ранен, и подсчитать трудно – все тело в рубцах. А ты не воин, какой с тебя спрос – убить человека трудно, если в себе не придавить человека. Вот такой невеселый каламбур получился, родная. А насчет старой ты не права – и то докажешь вскорости. Говорить не хотел, но скажу – через месяц у нас свадьба будет, все чин по чину. И рожать мне сыновей будешь, троих, как минимум. Ты царевна, и долг перед державой понимаешь свой – а потому с этого часа о прошлом не думать, это раз, и не воспоминать даже. На то моя воля!

Последняя фраза позвучала бы грозно, но Иван смягчил ее улыбкой. И рывком поднялся, сел рядом с царевной, обнял ее, почувствовав, как девчонка покорно расслабилась, сама прижалась к нему.

– А теперь два – жизнь мы начинаем с белого листа, и сами напишем повесть о нашей любви. Я и ты – и более никого в нашей памяти. И не вспоминать о прошлом – впереди будущее! Ты согласна, Ксюша?

– Милый мой, Ванечка…

«Милая девчонка, начитавшаяся книг и до сих пор верящая в людей. Прекрасный старый мир, где люди Бога боятся, и хоть грешат, но многие искренне раскаиваются. И живут вместе долго, в горести и радости, здравии и болезнях, в богатстве и бедности. Не то, что в моем насквозь циничном мире, где чаще говорят, что лучше быть богатой и здоровой, чем бедной и больной. А потому развод там норма, а здесь и помыслить о нем нельзя. Каждый несет по жизни крест, и понятие долга отнюдь не эфемерное – кровавая жатва ждет многих, смерть и раны. И все прекрасно понимают, что означает для семей смерть кормильца. Но знаю точно – вот эта несчастная девчонка, с которой я знаком всего несколько месяцев, будет всегда ждать меня и никогда о другом не помыслит, будет верна и всегда ласкова. А еще после свадьбы все сторонники Годунова, а это дворянство, на мою сторону встанет – вот тогда и настанет момент пересчитать ребра боярам, чтобы место свое знали и не рыпались. Я им покажу, как „семибоярщину“ устраивать!»

Иван оторвался от мыслей, опомнился – Ксения плакала на его плече, обхватив руками за шею. А слезы намочили вышитую ее же руками рубаху. Он обнял девчонку крепче – тело под пальцами стало горячим воском, готовым принять любую форму. Пальцами приподнял подбородок – глаза Ксении были закрыты, на щеках следы слез, пухлые алые губы чуть приоткрыты. И тут накатило такое вожделение, которому противостоять он уже не смог. И поцеловал ее, нежно и мягко – и девчонка ответила, робко и неумело. Но оба продолжали целоваться, и Ксения понемногу сама распалилась, крепко обняла. И немного научившись, стала целовать его столь страстно, что сама скоро впала в исступление, в какое-то яростное безумие. Да и у него все поплыло в глазах от возбуждения, ошалел от слов любви и лобзаний, и мир расплылся перед глазами в розовую пелену ликующего счастья…