Соседка выслушала мой рассказ и возмутилась:

– Дура! И стояла бы я – прислушивалась! Так рванула бы дверь, так отколошматила её! Спустила бы с этажа – быстро забыла б дорогу! «Подслушивать стыдно!» Вот у таких и уводят мужей…

С того времени у порога нашей квартиры на лестничной площадке объявился «полтергейст»: кто-то невидимый щедро наливал то воды, то рассыпал швейные иголки, то разбрасывал всякой шерсти, то на коврик складывал пирамидкой шелуху от подсолнечных семечек. Уборщица подъезда возмущалась – соседка не сомневалась:

– Знашь, Адольфовна, никак, кто-то колдует… Видно, Степаныча твого хотят отнять. Мусор домой не заноси – к ссоре то!

– Всё это ерунда, Ольга, предрассудки, – отмахивалась я.

Отношения с Валентином были терпимыми: днями, не объясняя причины, он исчезал – на ночь возвращался.

– Погляжу, всё больше одна ты с детьми, – сочувствовала соседка.

Вся в заботах, я радовалась, что удавалось обеспечить уют и достаток гнёздышку, которому завидовали. Чтобы у Валентина в выходные не было повода уходить, заранее запасалась продуктами или, пока он с детьми спал, уезжала в город за молоком и творогом – с ними зимой бывали проблемы. Семья просыпалась, а её уже ждали фаршированные блинчики, или пирожки, или беляши с кофе, в котором было больше молока, нежели воды. Дни, когда мы уезжали к родителям, Изольде или просто находились дома, были музыкой отдыхающей и расслабленной души. Но, как себя ни убеждала, что создавать уют и вкусно кормить ближних – долг жены и матери, душе хотелось праздника.

Как-то уговорила Валентина пойти на эстрадный вечер в театр, только праздника души так и не получила: он тянул в буфет – мне хотелось аттракционов, игр, шуток. Рассердилась, оставила его и приняла участие в игре. После трёх туров вышла в победительницы и получила красивый детский саксафон. Прыгала, как ребёнок, от счастья, выискивала мужа и – не находила. Насмешливый, Валентин вышел из другого зала.

– Тебе лишь бы покрасоваться!

– Ну и шуточки! – не придала я значения словам. – Знаешь, как Юра обрадуется! Наш первый музыкальный инструмент. Может, пригодится?

И пригодился: Юра на нём музыку «творил».

В конце августа 1972 года в микрорайоне открылась детская музыкальная школа, и родители гуськом потянулись со своими чадами: никто не сомневался, что вундеркинд именно их ребёнок. Повели и мы Юру. Директор прослушал его и порекомендовал детскую музыкальную школу при Новосибирской консерватории.

– Отправить семилетнего ребёнка одного? – испугалась я. – Здесь у нас квартира, работа. С таким трудом всё далось…

– Получить такую рекомендацию – честь. Она многого стоит.

– А квартира?

– Квартиру обещать не могу.

– А если он вырастет и не захочет заниматься музыкой? Рискованно всё бросать – у нас ещё один ребёнок.

– У вашего сына идеальный слух. Из ста двадцати детей справился с усложнёнными заданиями лишь он один. А вы что – на карьеру музыканта не настроены?

– Нет, не думали.

Решив, что обыкновенная школа – отличная возможность проверки его способностей, мы недолго озадачивались над рекомендацией. Не пропадёт интерес – сам продвинется. За дверьми нашей квартиры постоянно раздавалась теперь музыка. У фортепиано, чёрной «Чайки», удивительно чистый звук. Являясь свидетелем взросления детей и моего старения, инструмент этот на тридцать лет стал неотъемлемой частью интерьера нашей квартиры и моего существования. Я была счастлива, что, благодаря музыке, дети поднимались на другой уровень развития.

Волнений и тревог с ними почти не бывало – эти волнения и тревоги доставлял нам папа со своим равнодушием. Собираясь на работу, я обнаружила однажды у Али жар.

– Нельзя её в садик, – глянула я на Валентина. – Моё расписание загружено сегодня, а у тебя нет уроков нет – посидеть придётся.

– Не могу, – коротко бросил он. – у меня совещание.

– Совещание – не уроки, его и пропустить можно.

– И как потом на меня будут смотреть?

– А мне как предупредить?

– Это твои проблемы.

– Ну, что ты говоришь? – взорвалась я. – Это такие же твои проблемы, как и мои! А если на месткоме поднимут вопрос о моём прогуле?

– Я пошёл, – хлопает он дверью.

С Алёнушкой на руках растерянно вышагиваю по комнате: «Знать бы, что так выйдет, Юру не отпустила бы в школу…» До начала занятий – 20 минут. Пешком я в любом случае не успевала. «Побудь, доченька, мама скоро придёт», – сажаю малышку на пол, обкладываю её игрушками, подушками, одеялами, выбегаю во двор и останавливаю всех проходящих бабушек:

– У меня дочь заболела – посидите часик-другой. На работу съезжу – сообщу, что меня нужно заменить. Я быстро.

Бабушки не соглашались – к своим внукам спешили. Лихорадочно размышляю: до начала занятий – не более десяти минут. Из дома напротив выходит рослая крепкая женщина.

– Вы куда? – бросаюсь я к ней.

– А чо? – пугается она.

– Посидите, пожалуйста, с моей девочкой. Она заболела, а оставить не с кем. Нужно на работу сообщить, чтоб расписание изменили, – смотрю я с мольбой и страданием.

– Так я ж…

– У меня времени нет, – и тяну её за рукавицу, – пойдёмте!

Она нехотя подчиняется. Открываю дверь – Алёнушка спит на одеялах посреди зала. Скороговоркой шёпотом наставляю незнакомку:

– Это питьё, это еда. Проснётся – предложите.

Выбегаю – у дороги «голосую». Машины не останавливаются. Какой-то самосвал, к которому я в отчаянии бросилась наперерез, притормоз-нул и шарахнулся с дороги.

– Дура! Тебе что – жить надоело? – кричит из кабины шофёр.

– Выручи! – и он испуганно останавливается.

– У меня пять минут. За это время доедешь до Куеты? – открываю я Дверцу.

– Если постараться. А что случилось?

– Постарайся, пожалуйста, – очень нужно!

И он помчался на предельной скорости. «Спасибо!» – бросаю я на сиденье рубль. Через вахту прошла быстро и – без провожатого. На школьном крыльце в чёрной робе раздетый дневальный кричит ещё издали:

– Наконец-то! Я звонок не давал: вижу – опаздываете. Директор ни о чём не догадывается.

– Спасибо – выручили.

Забегаю в коридор и резко открываю в кабинет директора дверь. Занятый бумагами, он что-то пишет.

– Вы почему не на совещании? – не здороваюсь я.

– У нас нет совещания! – удивлён он. – А что?

– Валентин на совещание уехал!

– A-а, может, у завучей? – равнодушно тянет он. – А что случилось? Вы почему такая?

В спешке объясняю.

– Хорошо, что предупредили. Сейчас расписание укорочу, – поднимается он.

Через пять минут я уже за зоной. Случайная машина довозит меня до детской поликлиники. Вызываю врача и спешу домой. Алёнушка спит в кроватке, незнакомка дремлет на диване.

– Рис-кова ты женшина! А ежли б я воровкой оказалась? Да рази ж так можно? Я и дитю вынести могла, и всё перерыть, и взять, шо надо, – приподнимается она.

– Не думала о плохом, – сажусь я к ней на диван.

Оказывается, шла баба Нюра (так звали женщину) в магазин. Моему предложению удивилась и не поверила, а когда увидела спящего ребёнка, прониклась жалостью. И с того времени на целых три года превратилась в незаменимого для нас человека – выручала; дети привязались к ней и, считая родной, хаживали в гости.

Однажды ночью она умерла. От инсульта. Дети страдали и оплакивали её. Пришлось объяснять, что баба Нюра – совсем чужой нам человек. Они никак не хотели в это верить, и из моего детства «выплыла» бабушка Лиза. Нам тоже не хотелось верить, что она чужая. Они плачут по-детски, я по-взрослому, вспоминая далёкое время, когда мы с Изой, две сиротки, сумерничали с нашей бабушкой.

Как-то в городе встретила я на базаре мать. Она отличалась от старушек аккуратным видом и сразу же обращала на себя внимание – слишком застенчиво продавала. В адрес бабушек летели в те годы хлёсткие словечки «барыга» и «спекулянтка». В спор с обидчиками вступали лишь самые смелые:

– А ты с мово покопай!

– Поноси-ка, милай, воды; пополи-ка, сколь мы пропалывам.

– Хучь нямного погорбяться с наше, тады наймёшь, барыги мы аль нет.

Обидчики, ворча, отмахивались. Мама в спор не вступала – боялась. Боялась, что дочь «врага народа», что из спецпереселенцев, что бежала из трудармии, что отец её детей нашёл там свою смерть. Боялась того, что просто немка. Если кто-то начинал спорить, она, чтобы задобрить, одаривала того гостинцем или молча собирала вещички и уходила.

Увидев её в первый раз, я застыла, а она, прикрыв пальцем рот и округлив и без того большие глаза, подала знак не подходить. Быстро собрала всё, простилась со старушками и удалилась.

– Сколько всего пропадает – жалко, а на всё деньги нужны – то лейку купить, то тяпку, вёдра, шланги. У Изы кастрюли старые – обновить надо, Артур костюм хочет, Эльвира к дяде Пете в Ригу просится, – оправдываясь, перечисляла она.

Занятая работой и заботами о семье, я редко бывала у родителей. Сообщая друг другу новости (телефона ни у них, ни у нас тогда ещё не было), мы медленно шли по улице.

– Знаешь, мама, – не выдержала я, – кажется мне, что у Валентина кто-то есть.

– Он что – ночевать не приходит? – устало остановилась она.

– В том-то и дело, что приходит, но… – и, словно только что увидела её, с грустью отмечаю, как она изменилась и постарела. В волосах – седой туман, ходит уточкой, переваливаясь… Ссутулилась…

– Что замолчала? И что «но…»?

Берусь за одну ручку её сумки, она – за другую, и сжато рассказываю.

– Да-а, квасится ваша жизнь. Но ради детей терпеть надо, – в который раз слышу я, – Юра уже большой, в школу пойдёт, понимать многое начинает.

– Устала я! Так устала – жить не хочется!

– Ничего, пройдёт оно, кислое время. Должно пройти. Никуда не отпускай его.

Проводила её до дома, попрощалась и, не успокоенная разговором, уехала – пора было Алёнушку из садика забирать. То ли от неудовлетворённости жизнью, то ли от переутомления, но я слабела. Врач сделал предварительные анализы, нашёл, что необходимо ложиться в стационар: и кровь плохая, и давление высокое.

В тёплый солнечный весенний день стояла я у открытого окна палаты в ночной рубашке, завидуя здоровью людей улицы. К окну подошла женщина и спросила, не знаю ли Стремякову А. А. Недоумевая, я отозвалась, и она попросила принять гостинец. На вопрос, кто она, не призналась. «Может, бомба у вас?» – отказалась я. Она непринуждённо засмеялась, но, видя мой совсем не шуточный настрой, смущённо призналась:

– По поручению я…

– Кого?

– Тот, кто передал, просил себя не называть. У меня такой красивый и вкусный торт – посмотрите! – приподняла она крышку, и я увидела красивое, большое сердце.

– А-а! – не сдержала я восторга, а больная рядом удивлённо выдыхает: «Ничего себе!»

– Вот видите! – голос незнакомки звучит, как: «Я так и знала, что понравится!»

– А мне торты нельзя! – уже сожалею я.

– Не уносить же назад! Больных угостите, – протягивает она коробку, и, забыв про бдительность, я выбрасываю навстречу руки.

Звоню сестре, весело рассказываю о символическом «гранатовом браслете»[14], жалею, что нельзя есть, смеюсь, что хватит его на всю больницу – лишь бы отравы не было. Иза радостно прерывает:

– Хорошо-то как – ужин готовить не надо! Никому ничего не отдавай, сейчас приеду!

– Ты что, Иза, а вдруг он отравлен?

– Прямо что! – беспечно отмахивается она. – Кому ты нужна – травить? Сказала тоже.

– Все равно дай вначале кому-нибудь попробовать. Может, кошке? Собаке?

– На себе попробую! – беззаботно смеётся она.

История этого торта так и осталась загадкой, но она внесла в мою серую «простоквашу» положительные эмоции, и я поняла, что именно их мне и не доставало.

Юра до обеда в школах (общеобразовательной и музыкальной), Алёнушка до вечера в детском садике, и между сменами мы с Валентином часто обедаем теперь в столовой для вольнонаёмных. После обеда он, как правило, исчезает «по делам». Над «занятостью» завуча учителя иронизируют, советуя «дела эти» контролировать. Во мне поднимается горячая волна, которую я всячески пытаюсь заглушить.

– А как прикажете «контролировать»? Бежать за ним? Так не поспею. Дай… мало ли у завуча дел? Директор тоже часто отсутствует. Они – администрация, у них свои дела.

– Молодец женщина, правильно рассуждает, – хвалит С.

– Слишком самоуверенна, – замечает 3.

«Не знают, что уже давно внутри всё надрывается и плачет, что самоуверенность эта – показная, что в столовой обедаю из протеста, чтоб задумался, чем вечером накормить детей», – думаю я, медленно и тихо вышагивая в мужской компании. В школе усаживаюсь за тетради. Внезапно распахивается дверь класса, и в ней появляется запыхавшийся дневальный:

– Посмотрите-ка, Адольфовна, в окно! Шо то за краля всё со Степанычем разгуливает?

По плацу, кокетничая, идут Валентин и библиотекарша Юриной школы Анна Н. Они заняты собою и никого не замечают. Она глазами пожирает его – он цветёт. Поглядывая из-за стола в окно, недоумеваю: «Что она здесь потеряла? Почему её пропустили?»

– Да библиотекарша это, – отвечаю как можно равнодушней, а в душе поднимается ярость: «Что их объединяет?»

– И чо он её так часто сюда приводит?

– Часто? – не удаётся мне скрыть удивления.

– Да-а, мы её уже все запомнили. В его кабинете подолгу закрываются. Не ревнуете?

– Нет, – показное спокойствие даётся с трудом.

– Ну и правильно – вы помоложче и покрасивше.

– Просто… ревность – плохой помощник.

– А моя, – смеётся он, – кабы увидела таким влюблённо расхаживающим, такое б подняла! Не посмотрела б, шо люди кругом.

– Не мешайте. Надо успеть тетради проверить.

– Ну да, – соглашается он, – только вы работаете, а он разгуливат, – и, закрывая дверь, – от и пойми после этого интеллигенцию!

«Вышагивают… Как по Бродвею, – мучилась я. – Алю хотел Аннушкой назвать… Предлагал в баню её пригласить… У подъезда всё крутится… Да не она ли тогда вечером приходила?» – подозрительно выстукивали догадки. В измену верить не хотелось, наводить справки через дневального было унизительно. «И как он может со мною спать? Признался бы – знала б, что делать! В спецчасть сообщить?.. Её не будут пропускать через вахту, но репутация Валентина!..» – и, не приняв решения, прятала от всех как подозрения, так и страдания.

А потом была унизительная пятница середины декабря. У меня простуда, и я, как говорили, «сидела на больничном». Валентин собирался в город.

– В город? Зачем? – тихо интересуюсь я.

– Надо, – удивлён он.

– Никуда ты не поедешь. В субботу нет ни совещаний, ни уроков.

– А я говорю, что дела.

– Какие?

– Тебе о них знать не нужно.

– Раз мне «знать не нужно», не пущу.

– Не пустишь? – издевательски смотрит он. – Интересно, как? Да я оттолкну тебя!

– Силы твои, конечно, с моими не сравнять – оттолкнуть можешь, но… я вслед поеду! На этот раз прослежу, какие-такие у тебя «дела».

– Ты-ы – поедешь следом? А дети?

– Это и твои дети. Почему они одну меня интересовать должны? Я тоже могу беззаботной быть.

– Ты же болеешь!

– Ну и что!

Он одевается и выходит – я за ним. Повсюду: в автобус, из автобуса, в закусочную, из неё, и просто по улице – я, как постылый пёс, молча следую за ним. Униженная и противная самой себе, плетусь из последних сил, лишь бы наконец-то удостовериться. Преследование ему надоедает, и он останавливается:

– Сколько можно? Хватит, езжай домой!

– Только, если и ты поедешь.

– Я опоздал – ты мне день испортила.

– А ты – мне. И не один. Хватит, Валентин, меня дурить, поедем – дома поговорим.

– Не поеду.

– Юра скоро мз школы придёт – у него ключа нет.

– Вот и езжай.

– Валентин, прошу тебя – я устала.

Проходившая мимо женщина удивлённо останавливается:

– И что ты в нём нашла? Себя не ценишь! Стала бы я с такой внешностью унижаться!

– Давай в закусочную зайдём – проголодался, – смутился он.

– Купи беляши, пожуй.

– Я выпить хочу.

– Ну, купи бутылку – дома выпьешь.

– Не хочу дома – хочу сейчас. Поеду, если со мной в закусочной выпьешь.

– Ты же знаешь – мне нельзя!

– «Нельзя»! Всё нельзя да нельзя, а я с тобой хочу.

– Хорошо, выпью, только дома. Поехали скорей. Юра в квартиру не попадёт, да и Алёнушку из садика брать скоро.

В начинающихся сумерках короткого зимнего дня еду с ним в автобусе с чувством оплёванного и раздавленного человека, казнюсь: «Ну, и что? Чего добилась? Покуражился. Противно». При подходе к дому во мне всё заныло: ребёнок, фигурой похожий на Юру, пытался у подъезда прилечь на скамейку. Я издали близоруко прищурилась:

– Мальчик, ты что на морозе пристраиваешься?

– Вы где это пропадаете? – плачет он голосом Юры. – Я ждал, ждал под дверью – устал. Вышел посидеть.

– Почему ни к кому из соседей не попросился?

– Неудобно.

– Пойдём, сын, – за затылок заводит его подошедший Валентин и, открыв дверь квартиры, – заходите, а я за Алёнушкой схожу.

Задыхаясь от сдерживаемых рыданий, наскоро готовлю ужин. «Бедные дети! Уверенные в любви, они не догадываются, какая между родителями разгорается драма. Сумела ли я предотвратить её? Другого раза не выдержу».

Валентин привёл Алёнушку, и душа отогревалась, что семья в сборе. Как любящий муж и заботливый отец, он помогал укладывать детей, и я блаженно млела. И вот уже дети уложены. Он уводит меня на кухню:

– А теперь наше с тобой время. Ты обещала выпить.

– Выпей, сегодня я не против.

– Один? Мы так не договаривались.

– Ты же не хочешь моей смерти?

– С одного раза ничего не будет.

– Почти год, Валентин, я страдала в больнице. Маленький Юра рос без родителей – ты в своё удовольствие гулял, ни о ком не думал. Теперь у тебя двое детей, но ты продолжаешь в том же духе. Чего ты хочешь? Развода? Так скажи прямо – не юли.

– Я выпить с тобой хочу.

– Да не буду я пить!

– Так-то ты обещание сдерживаешь? Если б я знал, не уехал, – и, помолчав, поднимается, – пошёл я.

– Уйдёшь – больше не приходи. И впредь, если без всякой причины будешь исчезать, не стерплю. Как только факт измены раскроется – всё! Так и знай! Сейчас живу по принципу: «Блажен, кто верует». Разумеется, в честность «верится с трудом», но всё же… Отношение ко мне и к детям мне непонятно. Убеждаю себя, что ты не родился готовым отцом, что ещё только учишься им быть, поэтому терплю – в измене не уверена. Часто думаю, что ты просто зачем-то досадить мне хочешь. Только не пойму – зачем?

– Ты считаешь себя лучше других.

– Я не давала повода для таких мыслей, или ты поддеть меня хочешь?

– Где уж мне уж – с твоей арийской кровью! Она так и прёт из тебя! Все вы одним миром мазаны… Ф-фашисты!

– Господи, какая галиматья! Откуда у тебя такие чудовищные мысли? Кто их в тебя вдалбливает? А твои дети, наполовину немцы, – тоже фашисты? Не хочу ересь слушать – устала, – и, оставив его на кухне, отправляюсь спать.

Намучившись за день, быстро засыпаю, так и не почувствовав, когда он лёг. С этого времени перед уходом он обычно докладывает: «Я к старикам», «На совещание», «К Юре в школу». Слова эти измученную душу не успокаивают и за чистую монету я их не принимаю, но они подтверждают, что меня, как жену и мать, всё же признают – пусть даже и теоретически.

Как-то на весенних каникулах мы поехали к родителям. В их небольшой однокомнатной квартире собрался весь «колхоз» – дети и внуки. Изины мальчишки – уже болыпенькие, а мои, Женины, Володи и Вити ползали под столом – больше негде – или играли в жмурки. Прятались в маленькой кухоньке или в узком коридоре за висящими шубами и пальто, заталкивали ноги в валенки и сапоги у порога, – становились невидимками.

Взрослые пели, травили анекдоты, вели свои разговоры – дети были заняты собою. Если очень уж хорошо получались песни, малыши не выдерживали и начинали подпевать.

Наше с Валентином пение звучит слаженно и красиво – задаём тон. Сильный и красивый голос мамы подхватывает, придавая мелодии своеобразный колорит; слабые, но чистые голоса Изы и Эльвиры никогда не фальшивят; басы Володи и Вити украшают. Борис, тонко чувствующий музыку, знает, как песню сделать красивей, но взять ту или иную ноту не всегда может. Не в ладу с нотами голоса папы Лео, Вити Гартмана, Жени и Артура, но, любители попеть, они никогда не молчат и, прислушиваясь к нам, помогают. Из стен маленькой квартиры раздаются романсы на слова Есенина, песни военных лет, «Подмосковные вечера», «Вологда», «Берёзовый сок», «Дрозды», и это далеко не все.

С тёплым чувством в душе отправляемся домой. На Октябрьской площади в ожидании автобуса, чтобы не замёрзнуть, гоняемся друг за другом, прыгаем. Вдруг Валентин перестаёт играть, а дети замечают библиотекаршу Анну Н. с пионервожатой – ехали, как оказалось, с вечера «Для тех, кому за тридцать».

– Пап, ну чего ты? Побегай ещё! – канючит Алёнушка, теребя отца, ставшего враз серьёзным.

– Сами побегайте, – недовольно отмахивается он, глядя на сверкающие в темноте глаза Анны Н.

«Неужели всё же она? Что он в этой старой калоше нашёл?» – с ненавистью думаю я и игриво интересуюсь:

– Откуда это вы так поздно?

– А вот!.. – жеманно отвечает она.

– А дети с кем?

– Уже большие – одни побудут! – раздаётся в темноте её беспечный голос.

«Дочери, наверное, десять; сыну и того меньше. И… не жалко?» – гляжу я на приближающийся автобус. Оставив нас на переднем сиденье, Валентин проталкивается в хвост автобуса, к женщинам. Вот и посёлок. Выходим и на морозе ждём – его нет.

– Валентин, наша остановка, ты где? – без задней мысли кричу я в автобус. Никто не откликается.

– Папа! Мы уже вышли! Выходи скорей! – взволнованно кричит Юра, и шофёр, нажав было на газ, тут же нажимает на тормоз.

Тишина… Дети начинают волноваться, что «папа пропал».

– Папа! Ты где? – хнычет Алёнушка.

– Папа-а!! Вылеза-ай! – изо всех сил властно кричит Юра, и толпа, наконец, приходит в движение.

Из неё вываливается недовольный Валентин. Забыв про волнения, дети убегают вперёд, а я тихо выговариваю:

– Как ты можешь – детей пугать?

Ничего не подозревая, они шумно раздеваются. Я занимаюсь ими, он, словно разъярённый зверь, мечется по квартире.

– Ты… ы… – заикаюсь я, – что – с нею?

– Не твоё дело! – зло бросает он, и я замолкаю.

«Неужели? Сходится всё», – сомневаюсь я.

Нервозный климат становится в конце учебного года невыносимым. Чувствуя надвигающуюся в наших отношениях грозу, лихорадочно думаю, как мне дальше жить с детьми.

– Где это ты вчера была? – иронизирует он как-то. – Куда ходила?

– Никуда. А что?

– Как это «никуда»? Мне так и сказали: «Красавицу твою вчера видели!»

– Интересно, кто это меня в красавицы записал? Лестно вообще-то! А тебе такая аттестация жены оскорбительна?

– В том-то и дело – ты только и хочешь, чтоб тобою любовались! Всё не налюбуешься: «Ах, ах, какая красавица!»

– Такая ненависть у тебя с самого начала была или как? Как же ты её маскировал?

Прозвучавшие, как стон, слова чуть отрезвляют его:

– Тогда почему в домашней одежде в магазин не ходишь? Другие ходят!

– Не приучена, родители так делали, – продолжаю я заниматься делами.

– Ну да, арийская кровь… Как же, как же! Фашисты – они же исключительные!

– Прекрати меня оскорблять! Или уходи!

– И уйду – к некрасивой. Думаешь, на тебе клин сошёлся? – ухмыляется он и, будто получив желаемое, выходит, громко хлопнув дверью.

Ошеломлённая, стою посреди комнаты и вспоминаю, как в магазине, мало отличаясь от бомжихи, в грязном платье с неприбранной головой появилась однажды Анна Н. Мы с продавщицей виновато улыбнулись. «Пьяная – бывает», – сказала та, глядя, как, ничего не покупая, она переходила от прилавка к прилавку. «Такую? Не может быть!» – и я отправилась в ванную комнату.

«Нужен огород, детям витамины», – принимаю я решение и наутро интересуюсь у Жени, можно ли загородить рядом с их участком немного земли. Она недоумевает:

– Вам это нужно? У родителей Валентина большой огород – в любое время можете брать, что хотите и сколько хотите.

– Зачем от них зависеть, Женя? Я не могу там всегда работать, Валентин – тоже. Не хочу, чтоб попрекали: брать, мол, берём, а как работать – так в кусты. На своём участке, когда смогу, тогда и поработаю, да и детей к труду приучить будет легче! Никто не скажет: туда не ходи, там не становись.

– Ну да, – соглашается она, – свободная земля есть, можно загородить. А Валентин почему не поможет?

– На работе всё…

Юра, Женин Саша и трёхлетняя Алёнушка играючи помогают выносить с участка мусор, ищут прутики, чтобы наметить границы. Вот только два больших камня сдвинуть никак не удаётся. На наше счастье, подходит Женин Виктор. Вшестером напрягаемся и выкатываем глыбы. Дети радостно прыгают:

– Это мы! Это мы!

– Без вас, конечно… Особенно без Алёнушки. Она, как мышка, без которой не смогли вытащить репку! – смеётся Виктор.

Он приносит лопату, копает, я сею лук-батун, укроп и редис, дети находят консервные банки. Используя их вместо леек, поливают, и вечером мы устало засыпаем. Наутро они опять тянут меня на участок.

– Папа приедет, а у нас свой урожай – похвалит, – радуется Аля.

В очередной раз Юра просится к бабушке с дедушкой: «Давно у них не были. Сегодня суббота, баня – вымоемся». Под ложечкой заныло. Молча присела на огромный камень, над которым недавно трудились.

– Тебе плохо? К ним ближе, чем к нам, пойдём! – убеждает он, присев на корточки.

– Нет, сынок, мне лучше домой, – поднимаюсь я, и мы тихо отправляемся.

«Хорошо бы – вещи унёс, когда детей дома не будет, не так бы ранил», – думаю я и, чтобы в следующие дни они не попросились к старикам, отправляюсь на участок одна.

– Зря копаешь – снесут. Высоковольтная линия рядом, – раздаётся мужской голос.

– Мы уже кое-что посадили!

– Вот здесь и земля получше, и ещё не занято, а лук и перенести можно, – советует незнакомец.

Вечером сообщила, что старый участок надо бросать. Наутро отправляемся к новому, но работают они уже без прежнего энтузиазма. Юра начинает недоумевать:

– У стариков огород большой – на всех хватит. Пойдёмте к ним, они, наверное, знают, когда папа приедет, – и мне с трудом удаётся убедить его, что «надо зайти к дяде Вите, обещал семена дать».

Похудевшая и загоревшая, встречаю однажды Валентина и прошу его к началу учебного года найти работу в другой школе – вместе будет мучительно.

– Ещё чего – я завуч! Мне деньги зарабатывать надо, детей кормить, – самодовольно отказывается он.

– Они со мною остаются! Это мне их кормить придётся! – не понимаю я.

– Не твоих детей – детей моей женщины.

Слова обморозили… Не в состоянии осмыслить услышанное, молчу. После шока тихо интересуюсь:

– А твоих кормить как, если у меня работы не будет?

– Они теперь не мои дети – твои. Сама думай, где работу найти и как их кормить. Это твои заботы.

Я не верю, что это искренне. Всё кричит и сопротивляется: «Зачем так больно? Господи, помоги!»

Прошёл месяц, и я превратилась в девочку 44 размера. Дети без отца скучали. «Надо перед кем-нибудь выговориться, иначе с ума сойду. Иза? Женя? У них свои проблемы. Мама? Переживать будет, отговаривать. Виктория Игнатьевна! – радостно вспоминаю я. – Только она поймёт!»

– Вот так сюрприз! Проходи, Адольфовна. Похорошела… Ну, девочка да и только! – радостно встречает она меня в дверях. – Сколько лет, сколько зим! Почему одна? Где дети, Валентин?

– Дети у сестры, а Валентина нет.

– Опять страдаешь? – по печальному тону догадывается она.

– Да, Виктория Игнатьевна. Детям ничего не говорю. Каждый день о нём вспоминают. И это, будто нож в сердце…

– Пойдём на кухню – кофе приготовлю. Девчонки по подружкам разбежались, тоже одна тоскую.

– Что слышно про Ивана Петровича?

– От водки сгорел – похоронили.

– Да вы что? Жалко – такой умница был! На похоронах были?

– Была. Знаешь, будто постороннего человека хоронила. Плакала не о нём, а о своей загубленной жизни. Но сейчас – вспоминается только хорошее.

– А девчонки как пережили?

– Люда сильно плакала, а Тамара помнит его плохо. Так, матушка моя, жизнь и прошла – ничего от него не осталось, только дети.

– Мне, Виктория Игнатьевна, так тяжело – хоть в петлю лезь! Сказал, что у него теперь другие дети, а наши – только моя головная боль… не его.

– Дурак. Спохватится – поздно будет. А кто она?

– Не знаю. Есть в Юриной школе библиотекарша одна. Всё сходится, но… полной уверенности нет. Колонийский художник будто бы картины ей для библиотеки рисовал.

– По разрешению спецчасти?

– Нет, конечно. По инициативе Валентина.

– Ну, мать моя, ты даёшь! Почему в спецчасть не сообщила?

– Противно доносить, да и репутации его навредить боюсь.

– «Боюсь!..» Она вон не боится у детей отца отнять! Так нам, дурам совестливым, и надо! Ты его пожалела, а он тебя за это с работы хочет выжить. Почему детям ничего не расскажешь? Пусть знают, что отец открещивается от них.

– Боюсь. Разрушу авторитет отца – Юра слушаться не будет. Алёнушка ещё маленькая, не понимает. Знаете, мужское присутствие воспитывает.

– Не всегда оно, матушка, воспитывает. Просто надо добиться, чтоб он в другую школу перевёлся. Алименты платить будет – не пропадёшь! Не бойся – оклимаешься. Главное, как говорят, пережить период ломки.

– Так вы советуете расходиться?

– Советовать не могу – перспективы раскрываю, что не пропадёшь. Сколько ж можно издевательства терпеть? Ничего себе – от кровинок своих отказываться? Не ждала от Степаныча – Иван мой и то жалостливее был. Поговори с матерью – она лучше подскажет. Да, мир с ума сходит, все ценности перевернулись.

– Я-то не пропаду. Будет ли детям лучше?

– Ио себе подумать не грех – молодая ещё.

– Молодая? Я себе такой старухой кажусь – даже представить не можете! Боюсь детей не поднять. Спокойно смотреть на них не могу – за жилы тянут. Они тоскуют, а он открещивается, – и я навзрыд заплакала.

– Ничего-ничего, это приносит облегчение, – обнимая, утешала она.

Вскоре пришла её младшенькая, и я попрощалась.

На другой день отправилась к матери. Рассказ мой не убедил её, от развода она всячески отговаривала.

– Ну, сказал «все немцы – фашисты». Это он, чтоб задеть больнее, – видимо, больше для собственного успокоения ворчала она, – а детей он все равно любит. Старикам всё расскажи, но вернуться упроси. Перебродит эта простокваша, а в итоге – семью сохранишь.

– Да сколько же можно унижаться?

– Всю жизнь. Где смолчать, где поддакнуть, где унизиться… Учись быть хитрой – в жизни надо учиться лавировать.

– Что ж ты раньше этому не учила?

– Всему научить нельзя – жизнь сама учит. И запомни: католики не расходятся – грех.

Прошло несколько дней, и рано утром, когда я на кухне готовила завтрак, увидела в окно, как из автобуса вышла мать.

– Не выдержала. Нет его? – ещё с порога начала она.

Дети с радостным криком выбежали к бабушке, наперебой рассказывая, что папа «куда-то уехал» и что они без него «засадили свой огород». После завтрака она велела им погулять во дворе:

– Нам с мамой поговорить надо.

Узнав, что уход Валентина не получил ещё большой огласки, убеждала сходить к старикам, узнать, где он, и просить вернуться. Я опять должна была унизиться и перешагнуть через себя. Состояние души – непередаваемое. Её не волновало, что просьба может прозвучать неестественно. Ею двигало одно: «Надо сохранить семью».

– Скажи прямо – он тебе противен? – закончила она свои увещевания.

– Оскорбления и унижения противны. Как подумаю о них, впору хоть в омут.

– Ты не представляешь, сколько унижений от других пережить придётся, через что надо будет пройти, чтобы одной ребятишек поднять. И где гарантия, что они не обвинят, что росли без отца? Мы – немцы, наша доля такая – унижаться и терпеть. Терпеть, чтобы просто продолжить свой род.

Пришлось – больше для её успокоения – одеваться и идти к старикам. Дети увязались за мной, но я отговорила, что «скоро приду – по делам надо».

Валентина нашла я во дворе стариков. Мы в избу – они из неё. Разговор не клеился. И всё же примирение состоялось – через постель. Дети прыгали, что «папа приехал», мама грустно улыбалась, Валентин смотрелся виновато, я казалась себе раздавленной… Мысль «до какого раза?» неотступно следовала за мной.