До начала учебного года оставалось всего три дня, когда нам улыбнулась, наконец, птица счастья. Заведующий железнодорожным РайОНО, услыхав, что Валентин – студент третьего курса политехнического института, неожиданно заинтересовался:

– Значит, математику знает?

– Наверное, – не понимала я.

– В колонию строгого режима нужен математик-мужчина, – снял заведующий моё недоумение. – Согласится – жильё дадим.

– Жильё-ё?

– Да, комната и кухня в здании бывшей детской школы.

– Но он не учитель! Работу учительницы ищу я – не муж! Он хочет на завод устраиваться.

– Поговорите, может, согласится поработать учителем. Вы ведь в жилье нуждаетесь?

– Да, но и в работе тоже.

– Школе в первую очередь нужен математик. В прошлом году было два – нынче ни одного. Лично вы поработаете в этом году учителем немецкого – на следующий дадим ставку русского и литературы.

Вечером на очередном свидании раздумывали мы недолго – решили посмотреть.

– Какие только жизнь экивоки не выкидывает! – смеялся Валентин. – Никогда не думал быть учителем. Но какая разница, где работать, лишь бы платили! Главное, будет жильё, это ж предел мечтаний!

– А институт?

– На вечерний переведусь.

– Конечно, Валя, образование и на вечернем получить можно.

Когда наутро заявились в кабинет заведующего, там уже сидел директор школы, смуглый мужчина лет пятидесяти с лысиной под Ленина.

– Квартира ждёт, – соблазняюще бряцал он ключами. – К основной зарплате ещё и прибавка 25 процентов за вредность; для начинающей семьи – фантастичный вариант!

– Но учительскую работу я не знаю, – сомневался Валентин.

– Поможем, – последовал ответ. – Главное – не бояться.

– Если без причины начну в институте пропускать занятия, меня отчислят.

– В институт бумагу напишем – не отчислят.

И мы согласились. На общественном транспорте Иван Петрович (так звали директора) привёз нас в рабочий посёлок на окраине города со странным названием Куета.

– Куета? Что это значит? – спросила я.

– Правильно было бы КУИТУ, то есть Краевое Управление Исправительно-трудовыми учреждениями, но безграмотному народу больше понравилось КУЕТА, так оно и закрепилось – две буквы трансформировались.

– Тюрьма? – испугалась я.

– Не совсем, – успокоил он, – увидите.

Это был аккуратный рабочий посёлок у соснового бора, где жили в основном семьи офицеров и вольнонаёмные. Бывшее здание начальной школы, переоборудованное под квартиры для учителей, представляло собой длинное деревянное строение с тремя подъездами. Радовало центральное отопление – не надо заботиться о топливе. Две квартиры с большим общим коридором – директора школы и наша – располагались с торца. В нашей маленькой продолговатой комнате – большое окно, в кухне от перегороженного коридора – печь, которую можно было протапливать во время аварии на котельной. Воду предстояло носить из колонки. «Надо соглашаться», – шепнул Валентин, сжав мою руку.

– Дадим стол и две табуретки, – пообещал улыбающийся Иван Петрович, – остальное купите сами.

– У меня односпальная кровать есть, только её надо привезти, – пожала я плечами.

– Начальник колонии даст машину – привезёте всё, что нужно.

– Теперь пройдёмте на зону, посмотрим школу. Тут недалеко, минут десять ходьбы.

Колонию видели мы впервые. Она обнесена двумя заборами: внутренним, с колючей проволокой над высоким деревянным забором, и внешним – из сплошной колючей проволоки. Между заборами – свежевско-панная и граблями разровненная земля.

– Это нейтральная зона, земля здесь всегда чистая и взрыхлённая, – пояснил Иван Петрович, – любой след заметен.

– А что – побеги устраивают?

– Бывает, но не через нейтральную зону. На эти заборы бегут только те, кто смерть ищет, знают – ток высокого напряжения пропущен.

– А как тогда убегают?

– Как правило, через промзону – прячутся между товаром, который вывозят.

– А солдаты на вышках и в морозы стоят?

– Да, и в морозы.

– Не замерзают?

– Им тулупы длинные выдают, да и сменяются они через каждый час.

«Может, в подобной колонии и папа находился… Может, и его так же охраняли. Мне, потомку «врагов народа», работать с заключёнными? А если отказаться? – сомневалась я. – Не обижайся, папа, я не предаю тебя, нам жить негде…»

К проходной, которая подконтрольна местной воинской части, подхожу с трепетом. Чтобы попасть в зону, надо пройти четыре двери. Сначала проходят в клетку с железными дверьми, зарешёченными вверху, – центральной части проходной. Большое окно в стене разделяет эту клетку и дежурную комнату с двумя вооружёнными солдатами из воинской части. В маленькую форточку окна просовывают пропуск. Солдат проверяет его, рычагом изнутри открывает железную дверь, и человек попадает в ещё один коридорчик с двумя дверьми: одной – в зону, другой – в комнаты для свиданий, что на втором этаже.

На территории зоны ещё одна вахта, подконтрольная Дежурному Помощнику Начальника Колонии – ДПНКа, – рабочему месту его и надзирателей. По утрам люди в погонах в первую очередь заходят к ДПНКа: узнают о ночных происшествиях. Через узкий коридорчик вахты ДПНКа проходят в жилую зону с её бараками, школой, санчастью, столовой, большим клубом и небольшим ларьком; через железную калитку на улице попадают в промзону. Дежурный ДПНКа, как и солдат главной проходной, рычагом открывает изнутри двери.

Проработавшая девять лет в детских школах, я подавлена: многочисленные железные ворота, колючая проволока, взрослые стриженые мужчины в чёрной робе на одно лицо, окрашенные в тёмный цвет окна и двери… Со страхом думалось: «Куда меня занесло?», хотелось поскорее выбраться на свободу.

В длинном одноэтажном деревянном здании размещались школа и санчасть. Ещё издали я поняла, где заканчивается санчасть и начинается школа: окна санчасти – светло-голубые, окна школы – грязно-зелёные. Интерьер «колонийского храма наук», которому отводилась главная роль в воспитании и перевоспитании, был также типично «зэковским»: тёмно-синие панели, грязно-зелёные двери, грязно-бордовый пол, тёмнобежевые парты – ничего, что бы хоть немного радовало глаз, что бы хоть чуть-чуть напоминало об эстетике.

– Такое впечатление, что школу не выкрасили, а специально вымазали! – тоном негодования отозвалась я.

Директор с дневальным удивлённо переглянулись.

– Это колония! – развёл руками директор.

– Зачем подчёркивать её мрачную атмосферу?

– Чтоб осуждённые не забывали, – улыбнулся Иван Петрович, – где находятся. Да и ремонт не Отдел образования делает, а колония. Уж как сделают… Мы приказывать не можем.

– Надо постараться убедить начальство, что, когда красиво, меньше гадить хочется.

– Главная цель ремонта – практичность, про эстетику не думают.

– Дух знаний – это полёт, и дух этот, как правило, светлый. На следующий год окна сделаем светлыми – добьёмся, – пообещала я директору.

– Хорошо бы, – засмеялся дневальный.

– Мне это нравится, – улыбнулся и Иван Петрович, – ещё не работали, а уже предложения.

Шесть классных комнат, из которых две проходные, большая учительская, маленький кабинет директора и комната для дневальных – вот и вся школа. Три кабинета в конце здания занимали работники различных служб.

Моё негодование вызвали проходные классы:

– Это неудобно – каждый проходящий отвлекает!

– Во время занятий хождения запрещены. Разве что учитель пройдёт, у которого в расписании нет первого урока.

– Вот видите – ходят всё-таки! Переделать это надо.

– Пять лет работаю – никто неудовольствия не выражал.

– А где туалет?

– Туалета нет.

– Иван Петрович! Как можно без туалета? А если, простите, приспичит?

– И правда, – хохотнул Валентин.

– Женщины ходят в санчасть – она за стеной. Мужчины в случае надобности бегают на вахту.

– К чему такое неудобство? А ученики?

– Ученики в туалет не ходят.

– Ну, что вы говорите, Иван Петрович, это же противоестественно!

– Терпят.

– А если невтерпёж?

– Мужчина есть мужчина, он и от крылечка недалеко встанет.

– Нельзя так, изменить это надо.

– Замначальника по политвоспитательной работе проводит расширенные совещания, на которые приглашаются и учителя. Давайте подумаем, что можно сделать, и на следующем заседании вы, как свежий человек, выскажете свои соображения, – переложил на меня ответственность Иван Петрович.

– Ладушки, я согласна.

– Ещё одна информация – женщинам запрещается ходить по зоне в одиночку. Они ходят в сопровождении с вольнонаёмным или надзирателем.

– А если только ко второму или к третьему уроку надо?

– Просите у ДПНКа провожатого. Теперь посмотрите на эти кнопки рядом с учительским столом. Это кнопки-сигналы, они в каждом классе есть. Возникло ЧП – нажали, и на ДПНКа срабатывает сирена. Надзиратели моментально прибегают – проверено.

– И учителя этими кнопками пользуются?

– Очень редко.

– Будем надеяться, что нажимать не придётся, – посмотрел на меня Валентин.

– Хотелось бы. А к ученикам как обращаться? По имени как-то нехорошо – взрослые!

– У них нет имён – они осуждённые. В школе называют их «ребятами».

– Большие дяденьки – и «ребята»?

– Ну, а как ещё? «Товарищи» нельзя, «господа» тем более, остаётся одно – «ребята».

– Да, необычно, – согласился Валентин.

– Привыкнете, пойдёмте в штаб машину просить, а то опоздаем.

– «Штаб»? А это что такое?

– Административное здание, оно за зоной находится.

– Иван Петрович, вы забыли дать программы для вечерних школ.

– Сейчас принесу, они в кабинете, – и он вышел.

– Может, откажемся? У меня такой опыт наработан – и всё бросать? Да и слишком мрачно всё.

– Поработаем, а там видно будет. Главное – крыша над головой.

Вошёл директор и протянул Валентину две книжицы.

– Это программы.

– И что с ними делать? – принимая брошюрки, засмеялся он.

– Я тебе объясню. Нам бы, Иван Петрович, учебники ещё.

Когда мы выходили из школы, Валентин напомнил:

– Вы забыли сказать, когда начало занятий.

– Занимаемся в две смены: утром с теми, кто работает во вторую смену, вечером – кто в первую. Начало занятий первой смены в десять утра, второй – в пять вечера. А сейчас, – остановился директор на заасфальтированной площадке перед школой, – мы проходим по «плацу» – месту, куда выводят осуждённых на общую проверку.

– А если дождь или сильно холодно? – интересуется Валентин.

– Тогда проверку проводят по отрядам.

– Зачем выгонять на общую проверку, если её в отрядах провести можно? – жалею я несчастных.

– Это дисциплинирует.

– Да-а, жалко работу бросать.

– Почему бросать? – не понимает Иван Петрович. – Как учили, так и будете учить.

– То были дети, здесь – взрослые, и не просто взрослые – заключённые, словом, «зэки», – возразила я.

– Их нельзя называть заключёнными.

– Как это «нельзя», если они заключённые!

– Они осуждённые.

– Какая разница! Осуждённые, то есть осуждены за проступки, заключённые – заключены за проволоку! – пытаюсь я отстоять свою точку зрения.

– Считается оскорблением назвать «зэка» заключённым, его «осуждённым» называют.

– Те же штаны, только навыворот. Жалко детскую школу.

– Взрослых тоже учить надо – многие из них даже меньше детей знают.

– Разве так бывает? – сомневаюсь я.

– Ещё как бывает! Многие – ни читать, ни писать не могут! В двух первых классах пятьдесят абсолютно безграмотных! Начальные классы переполнены. Есть такие дремучие, что даже сказки Пушкина не знают. Первые дни будет немножко необычно – потом привыкнете.

– Как же они, безграмотные, живут? В магазинах ведь что-то сосчитать надо? – недоумевает Валентин.

– Этому я тоже удивляюсь. Безграмотные, а считать умеют. И даже быстро! Но спроси таблицу умножения – не знают. Как считают, непонятно…

К вечеру на колонийской машине привезли мы свои вещи в новое совместное жилище. Это была наша первая, по-настоящему супружеская ночь!..