В сентябре i960 года приступила я к должности заведующей в Зелёнолуговской семилетней школе. Опытный коллектив встретил меня тепло – постарались Иван Федосеевич и Мария Трофимовна.

Основными моими учителями стали методические журналы и газеты, идеологические загогулины которых мешали конкретике дела. В Калиновской начальной школе, когда я не знала, с чего начать, меня детально информировал Василий Николаевич. Иван Федосеевич взвалил на себя и составление расписания, и посещение уроков.

Прошло три недели, а я всё ещё не была вовлечена в работу и не могла понять, что от меня требуется. Однажды, когда Иван Федосеевич уехал в Родино, заболела учительница географии, и расписание лопнуло. Я не знала, как утолкать учителей и кем заполнить пустующие «окна». Помогла учительница математики, Александра Александровна, пышная молодая казачка с богатой шишкой на затылке.

– Пора бы уже и самой… – упрекнула Мария Трофимовна.

– Ну да, – согласилась я, – только Иван Федосеевич ни до чего не допускает!

– Поговорю с ним, надо учиться анализировать и составлять расписание.

– Давно пора!

И начались наши совместные с Иваном Федосеевичем хождения по урокам. Внешне это был слаженный дуэт – на деле мы много дискутировали.

– При учителях не спорь, даже если я и не прав, – предупреждал он.

Много и горячо мы спорили наедине. Конечную цель урока я видела в усвоении материала, – формы и методы, в моём понимании, роли не играли. Упор делала на доступность: «Она помогает сориентироваться, а непонятное нагоняет тоску и зевоту». Иван Федосеевич, напротив, превыше всего ценил новые методы: «Обучение должно быть современным». Отсутствие в работе модных методов он воспринимал как оскорбление, в то время как для меня они были не принципиальны. Несмотря на разногласия, он оставался доволен:

– Читай. Будешь такими темпами двигаться – перещеголяешь меня!

Прислушивалась я и к советам пожилых, рекомендация одной из которых, учительницы начальных классов, оказалась особенно полезной:

– Разделите лист пополам. В одной половинке пишите ход урока, в другой отмечайте значком плюс или минус положительные и отрицательные моменты, можно пожелания, но анализируйте только то, что было, а не то, что хотели бы видеть.

Учителя поняли, что завуча идеологическая сторона не интересует, что внимание он акцентирует на усвоении материала, а потому раскрепощались и приводили в качестве доказательств доступные и понятные ученикам житейские примеры. Если преподавание было живым, интересным и увлекательным, урок мне нравился, если грамотным, но нудным и неинтересным, я оставалась недовольна. Исключением была учительница начальных классов Дарья Фёдоровна. Ходить на её уроки можно было каждый день – она не препятствовала.

Семилетняя школа в Зелёном Луге.

Нижний ряд справа налево: директор школы Иван Федосеевич Максачук, учительница русского языка А. С. Баглай, учитель труда Шандыба, учительница математики Александра Александровна, завуч школы А. А. Шнайдер, учительница немецкого языка Мария Трофимовна Максачук, учитель В. И. Бойко. Алтай. 1961

– Пожалуйста, прошу вас, – тихо говорила она и отправлялась вперёд, так что за нею надо было следовать.

Это была маленькая худенькая женщина, всегда серьёзная, молчаливая, редко улыбавшаяся, но удивительно добрая. Видимо, только эту доброту и чувствовали дети. Она не пыталась нравиться, занятия вела всегда одинаково спокойно, не повышая голоса.

На её уроках забывалось, что существуют эмоции и артистизм. Дети понимали её с полуслова, любили, уважали и слушали. Я тоже превращалась в слух и забывала делать записи. У Пащенко Марии Викторовны на первом месте были артистизм, живость и острота реакции ученика – у Дарьи Фёдоровны спокойная и далёкая от нудности размеренность. Это, думается, был тоже артистизм, но артистизм совсем другого свойства – скрытый, не бросающийся в глаза. Каждое её тихое слово отпечатывалось в мозгу и памяти, каждый её урок дисциплинировал.

Со временем я научилась и расписания составлять, и уроки анализировать. Единственное, чему так и не научилась, – приказывать. Когда директор на два-три дня уезжал и оставлял школу на меня, я терялась. Учителя, привыкшие к приказному тону, реагировали на мои «пожалуйста,» «прошу вас,» «будьте добры» несерьёзно и либо отказывались выполнять поручения, либо соглашались – думаю, больше из жалости. Я скрывала, что меня это задевает, но именно из-за этого решила не соглашаться больше на административную работу.

Привыкшая жить в постоянном цейтноте, я не находила, чем заняться в свободное время, и потому по просьбе Ивана Федосеевича взвалила на себя общественную работу старшей пионервожатой и работу пропагандиста. Когда же в школу заявился директор совхоза и попросил выручить (им нужен был редактор стенной газеты), отказать тоже не смогла: учительницу, имевшей уже маленьких внуков, нагружать неоплачиваемой работой, было стыдно.

Три общественные нагрузки – ноша тяжёлая, но выносимая. Когда же началась уборочная кампания, молодым учителям вменили в обязанность ещё и работу бригадного агитатора. Но всеобщее негодование вызвало решение сельского партийного бюро: после уроков учителя должны были работать ещё и на току. Не подчиниться было чревато последствиями, ибо означало несогласие с политикой партии. Грязные и уставшие, мы заявлялись домой далеко за полночь, наспех умывались и ложились, чтобы к восьми утра начать другую работу – занятия в школе. Это был уже не цейтнот, это был экстрим, который ничего, кроме вреда, обучению не приносил.

Большая часть коллектива жила в таком экстриме, и только хитрость Марии Трофимовны положила ему конец. Она убедила Ивана Федосеевича потребовать на партийном бюро, чтобы учителей заняли более близким для них делом – художественной самодеятельностью. Так мы освободились от тяжёлой ночной каторги и включились в приятные вечерние репетиции.

Заведующая клубом заказала хористам сценические костюмы: женщинам – длинные кремовые платья с короткими рукавами-«фонариками», отрезным лифом чуть ниже груди и большим вырезом; мужчинам – такого же цвета рубашки-косоворотки и чёрные брюки. Это красиво смотрелось со сцены. Я с каким-то парнем пела «Саратовские страдания» и неизменную песенку Стрекозы, которую принимали особенно тепло.

Репетиции принесли новые знакомства, а «сердцеед» села Степан, развлекая побасёнками, провожал домой и напрашивался на дружбу. Не реагируя на равнодушие, он под предлогом, что замёрз, напросился однажды в гости. Мы посидели.

– Почему ты всё молчишь?

– Тебя слушаю… – с языка едва не сорвалось: «С тобой скучно.»

– Ты… я тебе нравлюсь?

– Нравишься, но о любви не мечтай.

– Зачем тогда дружишь?

– Я? Дружу? С тобой?

– Ну да, меня все считают твоим женихом. А мы ещё ни разу не поцеловались.

– Знаешь, не в обиду, но… больше не провожай.

– Тебе неприятно?

– Да нет. Даже благодарна – возвращаюсь не в одиночестве.

– И только?

– Да.

– Меня это не устраивает, – и ушёл.

Теперь я возвращалась вечерами одна. Однажды услыхала чьи-то шаги, обернулась и попала в объятия Степана. Он крепко сжал меня и поцеловал. Первый в жизни поцелуй!.. Сколько о нём мечталось! И никаких приятных ощущений. Лишь подавленность и разочарование.

– Ты ничего не почувствовала?

– Я не люблю тебя.

– Может, полюбишь?

– Навряд ли…

– Можно, я по-прежнему буду провожать тебя?

– Как хочешь, если устраивает это.

Новый год коллектив отмечал в школе. На празднество пригласили всю сельскую элиту: директора, агронома, инженера, бухгалтера, медиков, заведующую клубом – не менее пятидесяти человек.

– А Степана? – напомнила Мария Трофимовна.

– Нет.

– Как нет? Вы же дружите!

– Мы не дружим. Он просто провожает меня.

– Но все будут парами!

– А я одна.

– Нехорошо… Ещё приревнуют…

– Значит, дома останусь.

– По отношению к коллективу это не совсем корректно – ты завуч.

– И что тогда делать?

– Что?! Уж теперь как есть!

В день пиршества столы истекали «молочными реками-кисельны-ми берегами». Огромный коллектив ел, пил, травил анекдоты и слаженно, будто долго репетировал, пел украинские песни, из которых особенно хорошо получалась «Мисяц на нэби.» Таких с размахом коллективных застолий больше в моей жизни не было.

В разгар пиршества заявился Степан.

– Кто его пригласил?

– Какая тебе разница! Мы решили, что вы поругались и вас надо помирить.

– Да не ругались мы! Просто, не люблю я его.

– Ну, ладно, не выгонять же!

Торжество нас не сблизило, но он по-прежнему продолжал оставаться моим провожатым – альтернативы не было.

По четвергам в школе проводились политзанятия – вначале Иваном Федосеевичем, затем он перепоручил их мне. Подневольное бремя тяготило: в политике многое не поддавалось логическому осмыслению, и выше троек в школе оценки по истории поднимались у меня редко. Когда на политзанятие потянулись убелённые сединами коммунисты, хотелось сослаться на недомогание, но участия в политике было не избежать.

Я вышла в переполненный зал. Мужчины недоверчиво косились на «пионервожатую» и интересовались, где директор.

– Политзанятие проведу сегодня я, завуч школы, зовут меня, – и представилась.

– Завуч? Уж больно молода!

– Посмотрим, что она расскажет! – сказал один, весь в медалях и орденах.

– Пропагандист я начинающий и потому можете, не стесняясь, делать замечания, поправлять, если что не так скажу. Вполне естественно, что о каких-то событиях вы знаете намного больше.

Расположив к себе почтенную публику, начала беседу о решениях XX съезда партии. Всё прошло, как ни странно, гладко, и вскоре Иван Федосеевич огорошил меня:

– Почему бы тебе не вступить в партию?

– Немке – ив партию?

– Ну и что? И немцы есть в партии!

– Не встречала.

– Тобой, как пропагандистом, остались довольны. Такие, как ты, партии нужны. Доверенным лицом выступлю я.

– Нужны, думаете?

– Уверен, побольше бы таких!

Прошёл месяц. Иван Федосеевич молчал, я напомнила:

– Вы говорили о вступлении в партию, забыли?

– Нет, не забыл – разговор в райкоме был.

– И что?

– Не примут.

– Почему?

– Причин много. Тебе о них лучше не знать.

– Я их знаю, эти причины! Я и не надеялась, просто интересно было, как к вашему предложению в райкоме отнесутся, какова будет реакция, я предвидела её.

– Знаешь, давай спектакль приготовим!

– Какой?

– Можно «Наймичку».

– Нет, её все знают.

– И что тогда?

– Не знаю, но думаю, что это должен быть украинский спектакль, ведь хохлов в селе большинство!

– Я такого же мнения. Съезжу в Родино, в библиотеку. Думаю, что-нибудь подыщут.

После очередного совещания Иван Федосеевич задержал коллектив:

– Я привёз на украинском языке пьесу «Бесталанная». Давайте репетировать и к майским праздникам поставим спектакль.

– У“ У“ У И так для семьи времени не остаётся! То работа на току, то агитационные листки! Не высыпаемся! – возмутилась Александра Александровна.

– И правда. А отдыхать когда? Если бы работу на току отменили, можно было б и подумать! – торговалась Анастасия Васильевна, учительница предпенсионного возраста.

Иван Федосеевич обещал принести постановление партийного бюро, где бы во время уборочной и посевной учителям вменялась подготовка художественной самодеятельности. Постановление коллектив получил, но на чтение и распределение ролей явилось всего несколько человек, и директор воспользовался своей властью.

– Кто не явится сегодня на читку, того отправим на ток. Не хотите по вечерам являться в школу – работайте до полуночи на току.

И вот уже коллектив в полном сборе читает пьесу. Роли распределяли шумно и весело. Главную героиню – Бесталанную – взялась сыграть Мария Трофимовна, я согласилась на разлучницу Варку. Школьному Дон Жуану, учителю истории, досталась схожая роль – его жена страдала-ревновала.

– Неужто он так неотразим? – пробовала я разуверить её.

– Это вы мою бдительность хотите убаюкать. Против него никто не устоит! – отвечала она.

– Зря, недооцениваете себя – вы красивее!

– И он вам не нравится?

– Я не воспринимаю его, как мужчину.

У неё, матери двоих малышей, была небольшая роль, и ей разрешалось пропускать репетиции, но этого она себе не позволяла.

Учителя перед майскими праздниками собирались ставить свой спектакль, а после – начинался районный смотр детей. Готовя детей к смотру, я опять жила в режиме цейтнота, но, основанный на творчестве, он был приятным.

Незадолго до спектакля Иван Федосеевич привёз из районного Дома Культуры украинские костюмы, и мы превратились в настоящих хохлов и хохлушек.

День премьеры напоминал Степной Кучук. Мария Трофимовна, Бесталанная, выглядывала из-за кулис и, глядя из-за нас в пол-оборота, сообщала:

– Яблочку негде упасть! Будут нам косточки потом перемалывать.

На репетициях кульминационной сцены – страстного свидания, когда влюблённые должны были бросаться в объятия и целоваться, – я обычно ограничивалась словами текста:

– Поцелуи потом – на сцене.

Все ждали, как я сыграю. Жена Дон Жуана расхаживала по гримёрной, ломая руки.

– Ревнуешь? – смеялась заведующая клубом.

– Нисколько, это роль! – невозмутимо отвечала она, скрывая, что страдает. Не хотелось испытывать эти чувства, и я для себя приняла решение не целоваться, но – как это сделать, чтобы не испортить спектакль?

И вот мы уже на сцене. Спрятавшись за деревом, Дон Жуан ждёт, когда я брошусь к нему объятия. Вместо этого я кокетливо подтанцовываю к укрытию. У жениха округляются глаза. Готовый прыснуть от еле сдерживаемого смеха, он в недоумении смотрит на Ивана Федосеевича, режиссёра за кулисами.

Я оглянулась. Из гримёрной напряжённо следили за сценой – впереди всех жена моего «кавалера.»

Поднимаю указательный пальчик, произношу положенные по тексту слова о любви, кокетливо придумываю новые, не зная, как закончить импровизацию. Суфлёр неистово шепчет:

– По-це-луй! По-це-луй! Ты что – оглохла? Це-луй-тесь!

Время Бесталанной выбегать на сцену – она ломает в гримёрной руки и стонет:

– Они не целуются! Не целу-ют-ся! Что делать? Что делать? Мне нельзя на сцену! Я предупреждала! Она не хочет целоваться – всё портит!

Спас ситуацию Иван Федосеевич.

– Хватай её! Обними хотя бы! – кричал он из-за кулис.

«Дон Жуан» выскочил из своего укрытия, подтащил меня к себе, крепко прижал, и нас, застывших в этой позе, застала Бесталанная. Убедилась в измене и убежала топиться.

На худое лицо и руки Марии Трофимовны обильно сыпали за кулисами пудру. Кто-то предлагал для большей достоверности намочить длинные косы – она отказалась. И вот два дюжих парня угрюмо выносят её на доске. Распущенные русые волосы свисают, восковое лицо и руки безжизненны. Из всего спектакля эта сцена получилась наиболее искренней и вызвала у зрителей слёзы.

Спектакль имел большой резонанс, но мы, «артисты,» неистово хохотали над сценой свидания. Из страстной она превратилась в кокетливую и подорвала сексуальный авторитет «кавалера» – жена «Дон Жуана» осталась довольна.

– А говорил: «Поцелу-уемся!» А она не захотела! На искажение пошла! Устарел, милый! У-ста-рел!

– Яс самого начала была уверена, что поцелуя не будет! – уверяла Мария Трофимовна.

Иван Федосеевич улыбался и успокаивал страсти:

– Да ладно вам! Никто ничего не заметил.

– Она любит меня! Я чувствовал! – защищался Дон Жуан.

– Так уж и «любит»! Прошло твоё время, Ловелас! – иронизировала Александра Александровна.

– А слова-то как придумывала! – хохотала Елизавета Фёдоровна.

– Да-а. Это впечатляло.

Постановка надолго затмила в селе другие заботы – о ней говорили всюду. Через неделю в районной газете появилась хвалебная статья. С той поры за мной закрепилась слава «артистки,» но я к ней отнеслась равнодушно: общество Степана, ставшее ещё более назойливым, было невыносимо. У меня зрело решение уехать.

Оставалась ещё одна забота – смотр детей. В поиске подходящего материала я перерыла много журналов. В одном обнаружила танцевальную композицию на мелодию известного «Марша энтузиастов». Изменила кое-что, подогнала к возможностям школы, поговорила с детьми своего класса. Они согласились, но на танец с лентами не находилось девочек, обладавших соответствующей пластикой, – пришлось их искать в классах других учителей.

Для танца нужны были национальные костюмы союзных республик, красные флаги с острыми позолоченными наконечниками и большой пшеничный сноп. Достать всё это было проблемой, Иван Федосеевич убеждал отказаться от затеи.

– Ты не хореограф. Приготовь что-нибудь попроще!

Но всё же, полагаясь на интуицию, я приступила к репетициям. Попроще – разучивали новую песенку, посложнее – готовила необычную композицию, на успех которой надеялась. В районном Доме культуры отыскался сноп, костюмы участники решили сшить по картинкам самостоятельно: «Мамы помогут», а древки с острыми позолоченными наконечниками поручила, воспользовавшись властью завуча, учителю труда.

– Это не по программе! – возмутился он вначале.

– Уроки на школу работать должны, а не на программу! Лобзики и бронзовую краску привезу из Барнаула, красный материал попросим у директора совхоза. Сделать всё на самом высоком уровне. Нельзя ударить в грязь лицом!

В конце концов учитель труда загорелся, заинтересовал мальчишек, которым нравилось вырезать лобзиками, – знамёна получились на славу.

Иван Федосеевич всё ещё сомневался:

– Не осилишь – опозорим школу!

– Я верю в удачу!

Двадцать пять детей со знамёнами в руках перестраивались после занятий в чётком шаге, создавая фон для тех, кто выступал с национальными танцами: молдовеняской, гопачком, чечёткой, лезгинкой. Затем приходили девочки для танца с лентами, после – другие группы, и так до вечера. На одну из целостных репетиций пригласили Ивана Федосеевича, он был приятно шокирован: не ожидал.

– Один концерт, как генеральную репетицию, мы, конечно, проведём в школе, но ничего никому не говорите: ни учителям, ни родителям – пусть все, как и я, приятно удивятся…

– Родители уже знают – костюмы шьют!

– Они знают, что танец, а какой красоты – не знают!

Родители восхищались, удивлялись, гордились. Учитель труда чувствовал себя героем и изъявил желание поехать на районный смотр сравнить наш номер с другими. Как я и ожидала, композиция произвела фурор.

– Это что за школа?

– Из города приехали?

– Вот это да!

– Как в театре!

– И думать нечего – первое место себе обеспечили! – такие восклицания из зала ласкали слух и грели душу.

Наши труды были вознаграждены. Школа заняла первое место, и Иван Федосеевич привёз дорогую награду – фотоаппарат и волейбольный мяч с сеткой.

– Может, себе фотоаппарат возьмёшь?

– Ни в коем разе – пусть дети учатся!

Когда дела и заботы улеглись, сообщила Ивану Федосеевичу о решении уехать.

– Не отпущу.

– Давайте расстанемся по-хорошему.

– А что за причина?

– В городе больше шансов устроить судьбу. Надоели чужие углы – своего хочется.

– Да-а, резонно, но пока ничего не говори, узнать об этом раньше времени никто не должен.

Моим родителям в совхозе жилось по-прежнему трудно: папиных денег не хватало, и я всю зарплату отдавала им – в общий котёл. Собиралась с духом, как помягче сообщить, что деньги за последние месяцы будут нужны мне самОй. Подвернувшийся случай избавил от этого затруднения. Елизавета Фёдоровна как-то спросила:

– Вам стиральная машина нужна?

– Мне – нет, а родителям, – ой, как нужна! Детей много – маму стирки замучили, на руки жалуется. В магазинах не купишь…

– Брат мой в Москву едет – мог бы привезти.

– Не хочется человека обременять.

– Не волнуйтесь – не измучится! Купит, наймёт такси, привезёт на вокзал, сдаст багажом – и будет своими делами заниматься.

– Если согласится…

– Чепуха! Его это не затруднит.

– Дорого она стоит?

– Не знаю… Рублей семьсот, наверное, достаточно будет.

– Завтра принесу деньги, заранее спасибо.

Через две недели багаж прибыл на станцию. За ним отправили машину, и в одно из воскресений папа увёз её домой. Мама смеялась, прыгала от счастья, обнимала меня и, как маленькая, кружилась по комнате.

– Как облегчила ты жизнь мою – барыней живу! Деревенские завидуют. Руки теперь другим заняты – на шитьё время остаётся!

Машина работала, как часики, более сорока лет, – папа регулярно смазывал её.

В конце учебного года я распрощалась с коллективом и на отпускные деньги навсегда уехала из села – в поисках лучшей доли.