В один из зимних воскресных дней, когда мы с Алей были одни, раздался звонок в дверь. Открыла – вошла Изольда с незнакомой женщиной. Поздоровались. «Из деревни», – отметила я: на голове под недорогим пальто простая шаль.

– Присмотрись, Тоня. Кого она тебе напоминает? – улыбнулась Иза.

Женщине около шестидесяти, но следы былой красоты всё ещё просматривались. Среднего роста, правильные черты, умные, жгуче-чёрные глаза, в тёмных когда-то волосах из-под шали выбивался седой пепел, на лице – борозды нелёгкой жизни. Мы внимательно присматривались друг к другу.

Под ложечкой засосало…

– В ней что-то очень-очень родное, – тихо вымолвила я. – Но – не знаю. Чем-то Машу Цвингерову из Кучука напоминает.

– Нет, не оттуда, подумай ещё.

– Значит, по линии Шнайдеровых.

– Правильно. Угадай, кто.

– Угадать? Ты же знаешь, что из Шнайдеровых я никого, кроме тёти Розы и её детей, не знаю.

– Ну да, – согласилась Иза, – ты и видела её всего-то несколько минут. А помнишь овальную картину из посеребрённого папье-маше и красивых лосей на ней? Она в доме родителей неизменно над кроватью висела.

– Ещё бы не помнить! – загорелась я. – Этих лосей не только я – их и детвора любила. Они выросли с ними! Я ещё всё у матери интересовалась, кем нам та красивая Мария доводится, у которой такой великолепный вкус.

– Вот она – перед тобою.

И вспомнился первый приезд в Барнаул, когда была я настроена поступить в кооперативный техникум. В фэзэушном (ФЗУ) общежитии Изольды мы, две худенькие девчушки, отмечали с девчонками своё семнадцатилетие. Открылась дверь, вошёл комендант общежития, с ним изящная женщина в строгом чёрном костюме.

– Наконец-то нашла! Я Мария, ваша сестра, – радостно сообщила она и начала нас поздравлять.

Мы удивлены: о такой сестре не ведали, не слышали.

– Зато я вас знаю, нянчилась даже! – улыбнулась она. – Было это незадолго до войны, ещё в Мариентале, когда мать с вами приезжала к своей матери, вашей бабушке Зине.

– Мы же выросли, изменились!

– Ну и что? Одинаковые – вот и узнала! Да и… те же, только выросли. Я на слёт передовиков приехала, решила найти Изу – знала, что она в городе, а тут повезло: сразу обеих встретила! Матери расскажу – вот обрадуется! Жаль, посидеть не могу – на поезд опаздываю.

Подарила две одинаковые картины с лосями, оставила адрес, пригласила в гости, попрощалась и опять вышла под конвоем, с комендантом. Иза съездила к ним в деревню – яс тех пор так ни разу её и не видела. Вспоминала и присматривалась…

Она сняла пальто, и я узнала ту же стройную фигуру. Чёрная, чуть в серебре, шишка туго скрученных на затылке волос была всё ещё на месте, пепел седины начинался только ото лба. Приятная красота начинающей стареть женщины…

Сели разбирать степень родства. Выходило, наш отец и её, Алоизиус Шнайдер, – родные братья. Отца её, «вредителя колхозного добра и врага народа», арестовали по дороге из бригады. Торопился – у брата (нашего отца) в этот день была свадьба. Обессиленным в бригаде лошадям дал немного семенного овса, чтобы перевыполнить дневную норму.

Задержался… Не дошёл… Не поздравил… «Врагом» оказался…

– Тебе сколько лет тогда, Маша, было?

– Шесть или семь.

– И ты ни разу больше его не видела?

– Арестованных один раз выпустили у сельсовета на прогулку, и мать подошла с нами, четырьмя девчонками мал мала меньше (Ирме всего несколько месяцев было), к ограждению. Конвой стал прогонять – нельзя, мол, близко. Мать начала объяснять, что «девчонке в туалет надо». Один из конвоиров сжалился. Видя, что я направилась к небольшому деревянному туалету, отец заторопился в мужскую половину. Через дырку внизу с трудом передала ему мамину записку, а он через стенку шептал, что их собираются отправить по этапу. Наказывал жалеть мать и слушаться. Конвоир кричал, чтоб мы выходили. «Люблю вас. Соскучился», – запомнились последние слова. Их и пронесла через жизнь, – с тихой грустью закончила она.

– Да-а, как жизнь жестока и несправедлива – не знаем даже, где они, отцы наши, лежат. Честные, они погибли бесславно, – со слезами в голосе нарушила молчание Иза.

Оказалось, в городе Мария жила два года уже.

– А Изу как нашла? Без адреса, фамилии и телефона? – удивилась я.

– Это невероятная и смешная история! – оживилась Иза.

И Маша начала рассказывать.

– Я вахтёром в общежитие устроилась. Сижу как-то, листаю городской справочник. Вспомнила, что жениха Изы звали Борисом. Предположила район, в котором она могла жить, и начала названивать всем, где хозяином значился Борис. Извинялась в трубку и говорила, что ищу Бориса, у которого жену зовут Изольдой. Так и вышла на неё. По голосу сразу и узнала.

– Понимаешь, – перебила, смеясь, Иза, – и Борис, и Изольда – всё совпадало. Ну, думаю, чего это мной интересуются? Мало ли, может, убить хотят: как-никак – помощник прокурора. Начала с расспросов. Она обрадовалась, выложила имя матери, отца, вспомнила лосей и как я к ним в гости приезжала. И вообще о таких подробностях рассказала, что всякие сомнения тут же отпали. Борис на звонок дверь открыл, и всё стало ясно – она!

– Как в детективе! А в городе как оказалась и почему одна?

– Вспоминать не хочется, – вздохнула Маша. Мы молча ждали, и она рассказала. – Грустно и печально потому что. Жизнь не баловала: колхоз, два замужества. Первый муж оказался дебоширом и пьяницей. Убежала от него с двухмесячным сыном, он мою фамилию носит – Шнайдер Володя. Второй муж, Верховод, украинцем был. Влюбилась в него без памяти. Двух дочерей ему родила – Надю и Олю. Двенадцать лет счастья – вот и вся жизнь. Он полюбил другую – я стала сохнуть. Больнее всего было пережить, когда на суде, во время развода, заявил, что не хочет больше жить с немкой; все, мол, прожитые вместе годы чувствовал, что она враг, а это неправда. Старшая дочь замужем – внучка растёт. Младшей восемнадцать – учится на физкультурном отделении педагогического института. К дочерям перебралась, в город. Из родных никого не знаю – всех пораскидало. Рада, вас хоть нашла. В общежитии живу. Квартиру обещают. Только когда?..

Соорудили закуску на скорую руку. Общаясь, знакомились… Спели несколько песен. У Марии оказался сильный и приятный голос. Разговаривая, просидели дотемна.

Судьбы отцов – судьбы детей… Ни тех, ни других Бог не обделил трудолюбием, жизнелюбием, щедростью и добротой. Кто виноват в изломанных жизнях?

Вслух в те годы я бы ещё не призналась, что причину знаю…