Бывшая соседка познакомила меня со своим братом-речником, высоким стройным шатеном, что давно был в разводе. Она напрашивалась с ним в гости: «Дети хоть посмотрят… Спросишь потом, как им понравился дядя Витя.».

Нежданно-негаданно они явились к нам в одно из воскресений. После их ухода я молча убирала со стола.

– Какой у тёти Клары брат симпатичный! Добрый, видать, – одобрил Юра новое знакомство.

– Давай, мама, в папы его возьмём! – предложила тотчас Аля.

– Одни проживём, правда, Юра?

– Мне все равно – я уже большой.

– А ругать меня не будете?

– Лишь бы не пил и добрый был, – решила Аля.

Вечером, когда дети укладывались спать, соседка опять позвонила в дверь.

– Не будете против, если мама ваша прогуляется с нами?

Юра с Алей были «не против», и я впервые в субботний вечер, который проводила обычно с детьми, с тяжёлым сердцем оставила их одних. Соседка перепоручила меня во дворе брату и ушла.

Чувство – это не мой мужчина…

Мы медленно шли в сторону загородного посёлка по ярко освещённой осенней улице. Тревожно шуршала под ногами листва, тоскливо и одиноко мерцали электрические огни посёлка. Ярко освещённый, сияющий и весело переливающийся город оставался позади. Я чувствовала себя «зажатой»: эрудиция нового знакомого была далека от эрудиции жгучего украинца. Хорошо хоть – он не «перетирал» отношения с женой, откровенно признался, что не равнодушен к спиртному и обещал не причинять проблем.

Неделю мы прогуливались. Когда после работы он встретил однажды меня на автобусной остановке, в коллективе зашушукались прямо, криво и наискосок, и я осмелилась на разговор с детьми.

– Начинаются сплетни. Их можно остановить, если дядя Витя будет жить с нами. Может, попробуем?

– Давай я условия ему поставлю, – сказал Юра.

После занятий второй смены зашли мы домой вдвоём. Дети ждали. Попили чай, поговорили, и Виктор улыбнулся:

– Может, разрешите у вас остаться?

Стоя рядом с Алей, Юра выставил ультиматум:

– Разрешим, если мама разрешит. Но, дядя Витя, если хоть раз обидите её или нас, терпеть не будем. Я уже большой – сдачу дам.

– Мда, серьёзное условие, но – принимаю. Мне и мама ваша нравится, и вы тоже. Может, с сегодняшнего дня и останусь? Как? – обнял он меня за плечо.

Дети уснули – я искала, чем себя занять. Воспитанная в духе, что «никто, кроме мужа, не должен прикасаться к твоему телу», мучилась греховностью. Перешагивать через себя всегда непросто. Была я зрелой 44-летней женщиной, но, словно девочка, боялась… Боялась, что, не будучи замужем за мужчиной, собиралась лечь с ним в постель; боялась суда матери, знакомых и родственников; боялась, что это противоречило моим принципам.

Близость произошла далеко за полночь. Оказалось, не только женщины – мужчины тоже могут быть терпеливыми и внимательными!.. Это было, как открытие… Неожиданное и приятное, оно ошеломило, перевернуло представление о морали, и я расплакалась: так поздно превратиться в настоящую женщину!.. Кроме супружеского долга существовало ещё и чувство тела – очень приятное чувство…

Я ни о чём не жалела. Отношение Виктора к детям было заботливым и внимательным. С работы меня ждали, в выходные вставала не я – он! Мы отходили от стрессов, спали и нежились, а он, закрывшись на кухне, готовил завтраки – обычно жарил рыбу. Мы вставали к накрытому столу – да как накрытому! Как в ресторане! Дети, окружённые заботой, обретали уверенность. Они уже не чувствовали себя брошенными и забытыми.

Так прошло несколько месяцев. Первой об изменениях в нашей семье узнала Женя. Она не осуждала, я просила не рассказывать матери.

– Зря – все равно узнает.

– Год подожду. За это время станет ясно, будем ли мы навсегда вместе. Может, не поживётся.

– Ты что – год к ним показываться не будешь?

– Почему? И я, и дети – мы проведываем их.

Новую квартиру надо было обживать, и мы с Виктором занялись побелкой. Ремонт заканчивался, когда в один из январских воскресных дней мама приехала одна – без отца. Юра открыл дверь в момент, когда мы все четверо находились в коридоре. Мама увидела чужого мужчину и забыла попросить веник, чтобы обмести валенки.

– Но-о! Что здесь творится? – в длинной шубе и пуховой шали, маленькая, но грозная, стояла она у порога. – А это кто?

Я понимала, что своим «но-о» она хотела обрушиться на меня по-немецки. При виде чужого человека она моментально перестроилась не только в языковом, но и психологическом плане. Откровенная её бесцеремонность вызвала во мне шок – я не знала, как себя вести. Юра сориентировался первым.

– Бабуля! Не замёрзла? Спасибо – не забываешь нас! – обнял он её.

Подбежала Аля и начала расстёгивать шубу:

– Проходи, бабушка. Дядя Витя такую вкусную рыбу приготовил, ещё осталась. Будешь кушать? – бесхитростно спросила она.

Они помогали снять верхнюю одежду, а мы с Виктором стояли рядом в дверях маленькой комнаты, что вела в коридор, и молчали. Я ждала, чем разрешится ситуация: грозы матери боялась.

– А кто это такой – дядя Витя?

Не знаю, уловила ли Аля моё состояние, но, испуганно метнув в меня взгляд, она сообразила, что сказала лишнее; Юра опустил голову.

– Познакомься, мама, – это Виктор, он помогает нам делать ремонт, да и вообще, – почти до шёпота снизила я голос, – мы с ним живём.

– Как это – «живём»? Почему я ничего не знаю? Почему детей не стыдишься?

– Мама!.. – и я вздрогнула от оглушительно резкого звонка в дверь.

Юра открыл.

– Сколько вас много! А весело-то как! – жизнерадостно воскликнула Женя. – Значит, к обеду ложка.

– Сейчас на стол соберём, – включился и Виктор, видя мой страх. – Проходите.

От искреннего радушия и гостеприимства мама подобрела и несколько растеряла свой грозный вид. Виктор провёл её в зал и усадил в кресло. Он выносил на журнальный столик угощение – я, стоя у стены, растерянно наблюдала. Женя щебетала с детьми, а мама, недоумевая, поглядывала на всех своими всё ещё жгучими и красивыми для семидесяти одного года чёрными глазами, оценивая незнакомого мужчину с точки зрения его благонадёжности по отношению к нам. Аля начала помогать Виктору.

– А почему ты одна – без папы? – не выдержала я.

– Хорошо, что не поехал, как чувствовала…

– Мама, перестань, – начала Женя, пока Виктор был на кухне, – ты радоваться должна, что у них жизнь налаживается, что не только ей – и детям хорошо.

– Налаживается? – заговорила она по-немецки. – Это ты называешь «налаживается»? Взрослые дети… Какой пример она подаёт им? Привела неизвестно кого и откуда и – рада? Хорошо, что мёртвые подняться не могут! Они бы прокляли её!

– Вот чай, – вошёл Виктор. – Вы тут посидите, поговорите, а я к сестре сбегаю – ненадолго.

– Ты почему её осуждаешь? – начала Женя, как только закрылась входная дверь. – Когда ты с ними, маленькими, осталась одна, ты же вышла во второй раз замуж!

– Вот именно – замуж! – продолжала она по-немецки. – А она? Тайком привела мужчину – и стыда не боится? Юре 15 уже – постеснялась бы!

– А Але io. Столько, сколько и им тогда было, – спорила Женя. – Ты хотела быть счастливой, она тоже.

– Тогда война была, голод – сейчас другое время!

– Какая разница! Одной и сейчас нелегко. Почему ты не хочешь пожелать ей счастья?

– И это ты называешь счастьем? У меня мужа убило, а у неё он рядом! Меня все уговаривали замуж, мой брак благословляли, а она – тайком!

– Я знала, что ты будешь против, поэтому ничего и не сказала, – пыталась я оправдаться.

С детьми. 1982

– Может, ещё бы и сошлись, а теперь навсегда детей сиротами сделала!

– Мы бы не сошлись.

– Ты знаешь, что он за человек?! А если и с ним не поживётся – тогда что?

– Не поживётся – никогда больше ни с кем не сойдусь. Я сестру его знаю. Нормальная женщина.

– Я посмотрела на него, показалось – он выпить любит.

– Может быть, но пока не пил.

– «Пока» – это сколько?

– Полгода.

– И ты так долго молчала?!

– Ты не понимаешь, мама, как мне тяжело! «Он» на разделе квартиры настаивает, на работе вечно задевает, а с Виктором… я хоть в себя прихожу – и за это ему спасибо! А там – будь, что будет! Пьёт? Может быть, но он добрый. Мы на него хорошо влияем. В своё время ты бежала из трудармии – хотела с нами выжить. Сегодня я сошлась с чужим мужчиной – тоже хочу выжить. Ведь я даже картошку варить разучилась!

– У него есть семья?

– Есть. В Казахстане жена и две дочери, но я не разлучала их.

– У католиков так не делается. Не позорь своего мёртвого отца, – сникла она.

«Гроза» отпускала её, и она превращалась в узнаваемую маму и бабушку, обыкновенную, добрую и заботливую.

– Ничего плохого он нам пока не сделал. Можешь детей спросить.

Она давно не радовалась успехами внуков. В качестве «отчёта» они сыграли ей несколько музыкальных произведений, после чего она совсем оттаяла. Вскоре пришёл Виктор, и мама начала «вправлять» ему мозги – без злобы, по-матерински. Он снисходительно улыбался, кивал головой и соглашался.

– Своеобразная у тебя мама – такую зауважаешь, – оценил он её.

После пятого класса Аля попросилась в лагерь, и я оформила её на два сезона – последние в её пионерской жизни.

Воспитательница не занималась девочками, и, предоставленные самим себе, они по ночам кричали, ругались и дрались. Привыкшая к режиму и покою, Аля заболела. В один из приездов я нашла её одиноко лежавшую в изоляторе, похудевшую и растерянную. От равнодушия к моему ребёнку заговорило забытое чувство тревоги, и я решила её взять домой. Директор лагеря испугалась, что начну жаловаться, и принялась убеждать, что «за девочкой хорошо смотрят», что «ей нужен уход, который дома не обеспечите», что «лечение и состояние больной возьмёт под личный контроль».

Когда обнаружилось, что Алю оставляли ещё и без обеда, я взорвалась. Заведующая, сплошное внимание и доброта, вызвала «на ковёр» врача и воспитательницу и приказала «ни в коем разе не оставлять девочку одну». Инцидент этот послужил уроком: я поняла, что нельзя бояться защищать своего ребёнка.

Весной Виктор вскопал огородик и на лето отправился в плавание. С детьми я выращивала урожай, ходила в театр, кино, на Обь и Барнаул-ку. Виктор приезжал редко. Однажды он взял в плавание тринадцатилетнюю Алю. Она училась стоять за штурвалом, а когда самостоятельно провела под мостом теплоход, разговорам не было конца.

В день её рождения мы решили продолжить семейную традицию: впервые сфотографировались втроём – учились жить самостоятельно.

28 января 1982 года нас развели с Валентином. После семнадцати лет замужества я получала возможность перейти на девичью фамилию – Шнайдер. Но, боясь, что дети воспримут это, как предательство ещё и с моей стороны, осталась на одной с ними фамилии.

Валентин из квартиры не выписывался. Это тревожило, хотя прежними домоганиями он уже не донимал.