– То есть поцеловала его не твоя подружка Поппи, – говорит Гектор, и это звучит как нечто среднее между замешательством и ужасом – именно так оно и должно быть. – Это была ты.

Я не могу на него смотреть.

– Это была я, – ровным голосом вторю я.

– И вся история о том, как-тебе-нравится-Скотт, – это просто для меня было придумано? То есть он тебе вообще не нравился?

– Я… ну, наверное, я его использовала. Это Джи хотела, чтобы я с ним встречалась. Думаю, она хотела, чтобы у нас были бойфренды, которые знают друг друга, но меня это не интересовало…

– Потому что тебя интересовал ее бойфренд, – очень тихо, едва различимо произносит Гектор.

Я киваю, жалея, что не могу помотать головой. Жалея, что все это случилось на самом деле.

Он громко выдыхает и начинает хохотать. Однако это не веселый смех; этот – горький, скептический.

– Ох, Кара, не ищешь ты легких путей в жизни, – говорит он с явным раздражением в голосе. – Почему?

Я подумываю дать задний ход и сказать ему, что все-таки была пьяна. Что была сама не своя. Что это случилось всего один раз. Другими словами, подумываю снова ему соврать.

Воздух вокруг нас затапливает тишина – и это я должна ее нарушить. Но что я могу ему ответить? Как я могу сказать, что мне просто нравилось чувствовать себя привлекательной, желанной? Я наслаждалась вниманием, потому что, когда Джи начала встречаться с ним, я почувствовала себя лишней. Я устала быть не той, с кем, по выражению Поппи, «ходят на свидания». Мне было одиноко, поэтому, когда Джеймс подкатил ко мне, я ему не отказала. По сути, в этом и было все дело: я радовалась, что теперь не так уж одинока.

– Я… – Слова подводят меня.

При свете луны мне видно, как раздражение, написанное на его лице, сменяется чем-то другим. И на секунду это проступает четко: осуждение. Ночной воздух густеет, обступает со всех сторон. Несмотря на то что надежды нет, несмотря на то что это я решила саботировать отношения с Гектором, рассказав ему обо всем, во мне просыпается инстинкт самосохранения.

Пусть это и дико, но я хочу, чтобы он понял. Хочу, чтобы он разглядел: я не монстр.

– В тот момент все казалось правильным. Я могла себе это объяснить. У меня была сотня доводов, почему оно того стоило.

– А сейчас? – спрашивает Гектор. Дурацкий вопрос. Уж он-то знает, что ни одного довода в пользу такого не существует. Ни единого.

– Я знаю, что это было неправильно, – торопливо отвечаю я, надеясь как-то этим его утешить. Глупо, конечно, ведь это не утешает даже меня. – Я не жду, что ты… Ну, я знаю… Знаю, что это непростительный поступок.

Гектор не шевелится, никак не реагирует. Не сочувствует мне и не пытается проявить понимание, чтобы мне стало хоть чуточку легче.

– Не непростительный, – наконец говорит он, – но что-то типа того.

Я сдаюсь; я больше не пытаюсь найти для себя оправдание. Ничего уже не поделать. Я опоздала с покаянием – я опоздала со всем, что касается его. Или, что куда важнее, ее. Я прерывисто дышу, а затем продолжаю:

– Она бы так и не простила меня, если бы осталась жива. Я уверена.

Гектор застывает.

– Да?

Я киваю, зная, что он меня не видит. Во рту ужасно пересохло, и мне хочется убраться отсюда как можно скорее – туда, где не придется отвечать за то, что я наделала. Я отталкиваюсь руками от черепицы и поднимаюсь.

Он не пытается меня остановить. Его неподвижность по-настоящему задевает меня, будто, не шевелясь, не реагируя, он уязвляет меня сильнее всего.

Голосок у меня в голове интересуется: разве ты можешь его в этом винить? Чего ты ожидала? Думала, он скажет, что предать лучшую подругу, приревновав ее, – это нормально? Что твой поступок можно понять, ведь ты чувствовала себя обделенной? Что твой честный рассказ о содеянном только больше расположит его к тебе? Что, раз она мертва, все это не так уж страшно? Но ты знаешь, что этим только все испортила, и винить в этом можешь только себя.

Я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме этого голоска, поэтому поначалу не вижу ее, ее длинных рыжих волос, развевающихся на ветру. А потом замечаю: видимо, она пришла сюда следом за мной. От шока, написанного на лице у Рэн, мне становится физически тошно. Я делаю шаг в ее сторону и второй раз за ночь забываю о скользкой черепице.

Все происходит словно в замедленной съемке, но занимает один миг. Ноги теряют опору. Задом я приземляюсь на крышу. Руки взлетают в воздух, пальцы беспомощно цепляются за пустой воздух. Я соскальзываю к краю крыши.

Руки обхватывают мою правую кисть и останавливают мое падение. Мои ступни – в считанных дюймах от водосточного желоба и обрыва высотой в шесть этажей.

Я закрываю глаза и, распластавшись на крыше морской звездой, пытаюсь вспомнить, как это – дышать.

– Ты в порядке? – спрашивает Гектор, и его голос звенит, срывается… это проделки адреналина.

Я мотаю головой, не открывая глаз, и пытаюсь справиться с приливом адреналина, захлестнувшим и меня. Пытаюсь умерить чувство глубокой благодарности за то, что все еще жива. Все-таки причин не задерживаться на крыше у меня куда больше.

Запястье начинает ныть. Я задираю голову – оно все еще заключено в крепкой хватке Гектора. Он так не ослабил ее, хотя мне уже ничего не грозит. Рукав задрался, и в тусклом свете звезд мой шрам-зигзаг ярко выделяется на фоне кожи.

Он хватает мою вторую руку и одним ловким движением затаскивает меня к себе на стенку. Очутившись в безопасности, я осматриваюсь в поисках Рэн, но вижу лишь последний промельк ее волос, когда она скрывается под лестницей.

– Прости, – хрипло, с отчаянием в голосе говорю я. – Я пыталась тебя предупредить. Я ужасный человек.

– Не мне тебя прощать, Кара, – после долгой паузы отзывается Гектор.

– Знаю, – признаю я и смотрю на него с мольбой, мысленно убеждая его понять. – Я должна была тебе рассказать. Я знаю, что момент неподходящий, – я знаю, что у тебя и так забот полно, и в сравнении с тем, что переживаешь ты… – Я не знаю, что еще сказать. – Ты должен был узнать, – без надежды добавляю я. – Прости.

Он кивает:

– Неприглядная правда.

Я нервно сглатываю.

– Хуже уже не будет.

– Надеюсь на это, Кара. Очень надеюсь. – Гектор взмахом указывает на лестницу. – Тебе бы лучше Рэн найти. Времени у тебя в обрез. – А затем отворачивается и снова упирается взглядом во тьму.