Суета. Крики в темноте. Сразу и не разобрать, кто кричит, куда скачет. Сразу зацокали копыта по мостовой. Тот сержант, что был с лампой, спросил у него:

— Господин генерал, вы как?

На что Волков ему сказал чуть раздражённо:

— Пока жив.

Пока жив. Конечно, дурак, под лампой садился на коня, его издали было видно, мишень в темноте лучше не придумать, да и думать не нужно, кто это, понятно, кому придерживают стремя.

Но кто же мог подумать? Он стягивает перчатку зубами, ещё раз ощупывает бок. Нашёл пальцами торчащее из рёбер тело болта. Бок весь липкий. Не повезло ему, ещё бы пару пальцев вправо — и снаряд, пробив его плащ, улетел бы за спину… Но не улетел. Он ещё раз ощупал болт. Вот он, тут…

А три охранника с одной лампой кинулись к углу здания, ещё двое встали рядом с генералом пытаясь прикрыть его от других выстрелов и потушили последнюю лампу. Стояли близко, закрывали его. И тут подлетел фон Флюген, ездит в темноте кругами — то с одной стороны сунется, то с другой и не устаёт спрашивать:

— Господин генерал, куда вас? — а голос у самого дрожит. — Господин генерал, кровь сильно идёт?

Этот его тон, этот дурацкий вопрос ещё больше раздражают барона; фон Готт тоже вскакивает на коня, и едет за охранниками искать арбалетчиков. Дурак. Нарвётся ещё в темноте на кого. Хорошо, что Максимилиан не поскакал за ним, а, сев на коня, спросил:

— Господин генерал, вы сможете ехать сами?

На самом деле боль была не очень сильная, просто место, куда ударил арбалетный снаряд, как будто тянуло, было немного больно дышать, а так… терпимо. И посему генерал произнёс спокойно и сдержанно:

— Едемте в комендатуру.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Сразу всё пришло в движение, сидевших за столами пленных горожан оттуда согнали. Молодой офицерик из стражников вздумал ухмыляться, радоваться тому, что генерал врага получил своё, так один из мушкетёров, их охранявших, так дал ему прикладом тяжёлого мушкета в лоб, что тот рухнул на пол без чувств. Не радуйся, сволочь.

Послали за врачом, за тем, что лечил сержанта Готлинга, хотели послать весть о ранении генерала полковнику Брюнхвальду, но Волков не велел того делать.

Приехали Рене и Дорфус. Рене так от вести такой побледнел, даже побелел, и застыл, лишь повторяя то и дело тихо, ни к кому лично не обращаясь:

— Да как же так-то? Да как же так?

Но с ним-то генералу давно всё было ясно, а вот от майора Дорфуса он никак не ожидал, что тот начнёт кричать на его оруженосцев:

— Слепы вы, что ли? Где были? Как такое могли допустить?!

Хорошо, что сержанты охраны почти все остались на улице при лошадях, а то и им досталось бы. Всё это выглядело не очень хорошо. Кто-то из старших офицеров должен был сохранять спокойствие. Конечно, потеря командира — большая беда, что выбивает дух из самых отважных солдат, но офицер… На то он и офицер, чтобы не кидаться на подчинённых с глупыми вопросами. Не срываться на крик. И не стоять белым, как полотно, шепча, как заклинания, нелепые вопросы.

И опять всё пришлось делать ему.

— Рене! Вы все ворота взяли? — спросил генерал, поднимая глаза на своего родственника.

Тот перестал шептать, подтянулся сразу и ответил:

— Да, все ворота цитадели под нашим контролем. Я оставил там сержантов и по десять человек с ними.

— Немедля соберите отряд человек в тридцать и обыщите цитадель, не такая уж она и большая. Обойдите ещё раз все ворота, убедитесь, что всё в порядке.

— Будет исполнено, — Рене тут же поклонился и ушёл.

— Майор.

— Да, господин генерал.

— Почему пленные ещё тут?

— Сейчас же найду для них подвал.

Волков смотрит теперь на своих оруженосцев и Максимилиана.

— Ну, господа, поможет ли мне кто-нибудь снять кольчугу?

Максимилиан кинулся к нему первый, на ходу бросив на лавку плащ. Стал помогать.

Волкову было жаль резать кольчугу, тем более надо было звать кузнеца с инструментом, долго всё. Посему решил, что потерпит немного. Вот только терпеть пришлось много. Одно дело — торчит у тебя из бока палка, торчит себе и торчит, не очень докучает, только кровь из-под нее чуть-чуть течёт, и совсем другое дело — стягивать через голову кольчугу, которую эта палка пришпилила к боку. Но ничего, снял, выдержал — правда, весь взмок, кривился от боли, но ни звука не издал. И остался даже собой доволен: пусть молодёжь поучится.

Потом сел за стол, стал ждать врача. Молчал, отвечал лишь, когда спрашивал его Хенрик:

— Господин генерал, может вина вам?

Отвечал коротко:

— Нельзя вина.

— И воды?

— И воды пить нельзя. — и, подумав, добавил: — Лучше найдите, в чём её согреть. Придёт доктор — надобна будет.

И опять молчал и старался глубоко не вздыхать, так как вздыхать было больновато. Сидел и думал. Думал о том, что до той роковой минуты, когда он словил этот болт, всё шло у него неплохо, и даже хорошо. И вот на тебе! Один выстрел — и все его задумки, все планы, всё дело теперь оказалось под вопросом. Ведь никто, кроме него, не мог довести дело до конца. Впрочем, сам дурак. Надел бы кирасу, так и не заметил бы этого проклятого болта. А теперь-то вот он, торчит из бока, чёрный уже от крови. А кровь, хоть и медленно, но течёт, не останавливается. Сколько уже времени прошло, а течёт. Все его панталоны справа тоже черны от крови. И всё оттого, что положился на глупый «авось»; раньше, в молодости никогда таким не был. Малейшая заваруха замаячит впереди — так цеплял на себя всё имевшееся железо. А теперь — генерал. Генералы вперёд под железо не лезут. Можно и кольчугой обойтись. Тем более дельце-то плёвое было, велика ли честь — городских стражников побить. Невелика. И опять сам виноват. До утра не мог дотерпеть, на кой чёрт полез в этот арсенал ночью? Всё торопился, всё знать хотел.

Утром, когда Рене уже всё бы обыскал, мог бы поехать и взглянуть, что там горожане прячут.

А тут и доктор явился. Ах, что же это оказался за дурень! Пришёл и начал причитать не хуже Рене: ах как же это? Да кто же посмел? Потом отказался от нагретой воды. Хенрик и фон Флюген нашли котёл, в котором стражники варили кашу, отмыли его и вскипятили воду, так врач этот сказал: не надобно. Дескать, зачем ему вода. Дескать, кровь смывать с раны не нужно, она со специальной мазью сама лекарством будет.

Ну, хоть додумался болт за конец не тащить. И сказал генералу тоном, будто ребёнка уговаривал:

— Уж самую малость потерпеть придётся. Буду орудие это вперёд толкать, чтобы наконечник вышел. Так вы не бойтесь, лёгкое ваше не тронуто, а через мускулы острие пойдёт, так боль потерпеть придётся. Потерпите?

— Давайте уже, — почти зло произнёс генерал. — Приступайте.

И снова покрылся он испариной, пока доктор проталкивал болт, и снова не проронил ни звука ни сейчас, ни тогда, когда клещами срезал наконечник-шило, ни тогда, когда тянул палку обратно. Всё генерал вытерпел.

— Орудие сие сломало вам два ребра, на выходе одно и одно на входе, я налажу вам стягивающую повязку на грудь, но сначала, — доктор достал кривую чёрную иголку и крепкую нить, — надобно ваши раны зашить, — и он снова стал уговаривать генерала, как ребёнка: — вы уж потерпите ещё немного.

— Нет, — прервал его Волков. Он, уже поднаторевший в ранах и сам, да и наслушавшийся своего приятеля Ипполита, считал, что сразу рану зашивать не нужно. — Шить пока не будем.

— Но как же так? — удивлялся доктор.

— Шить пока не будем, — настоял генерал. — Повязку на рёбра кладите, а зашьём рану потом.

— Но, господин… Ежели вы в мои методы не верите…, — врач был немного растерян. — То уже за последствия лечения я не отвечаю.

— Ваш брат и так никогда ни за что не отвечает, — ворчливо говорит генерал.

Доктор поморщился и произнёс:

— Ну, хоть позвольте тогда ваши раны смазать мазью.

Но и тут генерал не сразу согласился:

— А что это у вас за мазь?

Кажется, врач не расположен был открывать секреты своей чудодейственной мази, но этот мрачный генерал смотрел на него так пристально, что он не решился отказать.

— Это смесь льняного масла, дёгтя, мёда и… куриного помёта, это весьма эффективное средство от ран.

— Сами придумали? — мрачно спросил Волков.

— Нет, то придумал мой отец ещё, и с тех пор многим оно помогло, уверяю вас.

— Хорошо, мажьте, — согласился Волков. А что ему было ещё делать? Ипполита, человека которому он доверял полностью, здесь с ним не было. А посему в дело и пошла мазь из мёда, дёгтя и куриного помёта.

После доктор наложил ему и вправду тугую повязку, и велел не лежать на спине хоть пару дней и не лежать поломанном боку, а спать предложил ему сидя, опираясь на подушки. Потом попросил три талера и с облегчением ушёл в ночь. Даже не сказав на прощание обычного, что говорят своим пациентам доктора: если надобно будет, присылайте за мной.

А генерал стал одеваться. Больше в цитадели ему делать было нечего, уж добился всего, чего хотел. И чего не хотел тоже.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Брюнхвальд, да и Роха тоже, увидав его, в лицах переменились.

Слава богу, что не уподобились Рене и Дорфусу, не стали кричать да возмущаться, но и Роха не сдержался, а сказал с большим укором:

— Это как же так вышло, что вы генерала не уберегли? — причём спрашивал он это, глядя на Максимилиана. И, не получив от того ответа, уточнил: — Он, что, опять на рожон сам полез?

— Оставь их, — буркнул Волков, садясь за стол. — Они ни при чём.

— Что там у вас? — осведомился Брюнхвальд.

— Болт, — отвечал генерал.

— Что, дело жарким вышло?

— Да какой там… Нейман всё дело, считай, один сделал.

— Болт достали? — интересовался Роха.

— Да, — барону не очень хотелось разговаривать, тем более что как раз теперь-то рана начала ныть. Но поговорить с товарищами было нужно. Возможно, им придётся какое-то время обходиться без него, и посему у него было, что им сказать. Особенно по текущему делу.

— Сам доставал? — опять с укором спрашивал Роха.

— Да нет, доктора вызывал.

— Вам надо прилечь, друг мой, — проявил заботу Брюнхвальд. — Вы чертовски бледны.

— Да… Наверное. Потерял, видно, немного крови, — согласился генерал, вот только кровать пока что в его планы не входила. — Бумагу мне и перо с чернилами, — и пока дежурный ротмистр искал ему надобное, он говорит Брюнхвальду: — Карл, писать будете вы.

— Да, конечно, а вы потом подпишете, — догадался полковник.

— Нет, письмо будет от вас, — сообщил ему генерал, немало удивив товарища.

— От меня? А кому же я буду писать?

— Барону фон Виттернауфу.

— Надеюсь, вы мне продиктуете, что надобно написать? — спросил Брюнхвальд.

— Конечно, — отвечал генерал. Он попытался вздохнуть, но сделать это теперь было непросто. И из-за туго стянутой груди, и из-за боли в боку. А посему он взглянул на Роху, который на другом конце длинного стола стал допрашивать его оруженосцев: как взяли цитадель, да как ранили генерала — и спросил у того:

— Игнасио, а есть ли у тебя крепкое вино?

— Есть, друг, есть отличный портвейн, — сразу отозвался полковник мушкетёров. — Принесу сейчас.

И ведь не поленился, не стал просить кого-то, попрыгал на своей деревяшке за вином сам.

А тут принесли и письменные принадлежности. Карл Брюнхвальд взял в руки перо, осмотрел его, потом тщательно разгладил перед собой лист бумаги и взглянул на своего командира: ну, что будем писать?

— Я пишу письма длинные, — начал Волков, — но вы не я, вы пишите кратко, а именно:

«Дорогой барон, нынче ночью в стычке с горожанами-еретиками был ранен в грудь генерал фон Рабенбург. Рана непроста, доктора ничего не обещают. Уж и не знаю, сможет ли он и далее быть командиром нашего отряда, посему прошу прислать другого командира незамедлительно. Полковник Брюнхвальд».

— Вы и вправду не сможете дальше командовать? — опять в словах полковника слышалось волнение. Он и вправду переживал за своего боевого товарища.

— Ах, кабы знать, Карл, кабы знать, — отвечал Волков, снова попытавшись глубоко вздохнуть. — Завтра, как только откроются ворота, пошлите это письмо с верным человеком в Вильбург.

А тут и Роха явился в дежурное помещение с запылённой бутылкой старого портвейна.

⠀⠀