Он покинул дом своего помощника и поехал к себе. А когда уже были на улице Жаворонков, то сержант Готлинг, ехавший последним, вдруг и говорит:

— Господин, за нами опять какая-то сволочь тащится. Там, у дома на углу, лампа горит, я его и приметил, он прячется, к стене сейчас жмётся.

— Тащится? — генерал сразу остановил коня.

Вот тут у него и похолодело сердце, как он представил, что кто-то из местных знает про то, что он бывает у Сыча, то есть у богатого купца Фердинанда Константина Зальцера, который устраивает турнир. Если узнают о том власти города, турнир закроют, и тогда прощай все планы, все усилия, все потраченные деньги. От таких мыслей уже не его сердце холодело, а его самого как обожгло.

— Готлинг, Грифхоппер — взять его, ублюдка.

Тут же подковы зазвенели по мостовой — сейчас, на безлюдной и тихой улице, были они особенно слышны. — понеслись сержанты вскачь, жаля коней шпорами и не боясь в ночной темноте налететь на что-нибудь. И фон Флюген за ними увязался. Этому всегда всё было интересно.

С тем же оглушительным цокотом скрылись за ближайшим уголком. И генерал с Хенриком последовали за ними, хотя и не так бойко.

А за углом крик. Кто-то орал так, словно его режут:

— Спасите! Спа-а-си-и-те-е… Люди добрые, убивают! Стража, стражу покличьте кто-нибудь!

И возня, и ругань продолжались. Волков свернул в проулок, а там темень, ничего не разобрать, и лишь возня и крики, переходящие в надсадный ор:

— Помогите! А-а-а… Люди! Убивают!

Барон обнажил меч и подъехал к месту, где всё и происходило, но пока добрался, крики уже оборвались на полуслове. И только злой голос сержанта Готлинга доносился из темноты:

— Ещё ему дай, дай как следует.

После чего снова и снова слышался звук тяжёлых ударов и глухие стоны.

— Эй, эй, — окликнул их генерал, — что там у вас?

— Господин, — Готлинг тяжело дышал, — я его догнал, конём сбил, так он, падлюка, за нож взялся. Ногу мне проткнул и коня порезал, вон, из шеи кровища хлещет.

Конь и правда перебирал ногами, цокал копытами и ржал негромко от страха.

— Фон Флюген, — злится генерал, — где фонарь?

— Сейчас, — сразу отозвался оруженосец, у которого по недосмотру или по неосторожности фонарь погас.

Мальчишка засуетился и стал разжигать лампу, а пока он щёлкал кресалом по кремню, они все молча слушали из темноты, от самой мостовой, причитания пойманного человека:

— За что же вы так со мной, господа солдаты? Ой, как избили, ой, как рёбра болят, и голова… Вон, кровь по волосам, пробили мне её, а за что — даже и не пойму… Ой, как избили…, — и тут же, откуда только силы взялись, он снова начал орать: — Стража, люди!.. Убивают! Стража-а!..

Так он орал, что, конечно же, перебудил всю улицу. Из-за ставень ближайшего дома выпали на мостовую лучи неяркого света, и кто-то спросил в темноту:

— Эй, кто тут?

— Спи спокойно, добрый горожанин, тут вора поймали, — отвечал генерал, — сейчас отведём его к стражникам.

И тут же, перестав скулить, человек снова заорал:

— Ой, спасите!.. Убивают!.. Зовите стра…

— Заткнись ты, — прорычал Грифхоппер, и послышались новые удары.

Больше он ничего не успел сказать и его крик оборвался на полуслове. А фон Флюген наконец разжёг лампу и, спустившись с коня, осветил этого человека. Тот был весь залит кровью, уж непонятно, чьей, но молодой человек, поднеся лампу к нему поближе, сказал:

— Так я его видел!

— Точно? — спросил барон. — Вы не путаете?

— Конечно, я его капюшон грязный не первый раз вижу. И утром видел, и у казарм наших, — уверенно произнёс оруженосец.

А тут и скрипнула какая-то дверь невдалеке, и в проёме показалась лампа и фигура за нею.

Дальше торчать тут было нельзя, но и оставлять человека тоже. Волков очень волновался, что мерзавец мог знать о том, что он был у Сыча. И поэтому он приказал:

— Фон Флюген, помогите Готлингу. Проводите его в казармы.

— Да я сам справлюсь, — бурчал из темноты сержант, — конь вот не помер бы, крови из него много течёт.

Но генерал уже не слушал сержанта.

— Хенрик, Грифхоппер, берите ублюдка, тащите его отсюда, пока вся улица не проснулась.

Готлинг с фон Флюгеном уехали в темноту, а крепкий сержант Грифхоппер с Хенриком быстро спешились, подняли человека и перекинули его через седло. Подлец скулил, всхлипывал и просил отпустить его, но теперь барон не сжалился бы даже и за деньги. Он боялся, что этот мерзавец может разрушить его план. Он приказал отвезти его подальше от разбуженной улицы, а сам вернулся домой. Вернулся, разделся и помылся, но спать не лёг, приказал Томасу, чтобы тот ждал Хенрика и сержанта, а как те появятся, чтобы звал их к барону.

И через полчаса его люди приехали и поднялись к нему.

— Ну? — спросил он.

— Дело сделано, — отвечал ему оруженосец. — Отвели его поближе к воротам, там кабаки ещё гуляют, утром найдут, так подумают, что пьяная поножовщина.

— Никому об этом деле ни слова, — строго наказал барон и, отпустив людей, лёг спать.

Дело это оказалось непростым. Мысли о ночном человеке и о том, что турнир может быть закрыт, сильно тревожили его, а когда тебе тревожно, ну какой тут сон. А выспаться было необходимо, ведь завтра начиналось то дело, которое он так тщательно готовил.

И пришлось ему вставать, будить слуг, и лишь когда Гюнтер нашёл ему сонные капли, что намешал Максимилиан, он лёг и заснул, да и то не сразу. Ещё поворочался немного.

⠀⠀

*⠀ *⠀ *

⠀⠀

Ещё до рассвета барон был уже в казарме и с удовлетворением отметил, что мальчишка Ёган Ройберг дожидается его в комнате дежурных офицеров. Сидит у печки, греется. Сам генерал был спокоен. Внешне спокоен. И надеялся, что уже к вечеру дело сдвинется. Очень надеялся. Так как не было у него сил сидеть и просто ждать, пока придёт враг и начнёт его убивать. В поле с пушками и мушкетами он бы что-то обязательно делал — уже искал себе удобную позицию, думал, где разместить пушки, гнал бы солдат ставит колья и копать рвы, — а тут, в городе… Где тут кольев наставить? Поэтому, несмотря на своё внешнее спокойствие, он не мог сидеть на одном месте и пошёл пройтись по двору и казармам, а навстречу ему ковылял на своей деревяшке Роха, трезвый и заспанный. И сразу после приветствия заговорил:

— А Готлингу пришлось врача ночью вызывать.

Генерал со своим волнением и размышлением о турнире и позабыл про ночной случай. Он немного удивлённо взглянул на старинного своего товарища: вот как?

— Ага, сильно ему ногу распороли, пришлось доктору шить, — продолжал полковник. — Лежит сейчас, отлёживается. И коню коновала позвали — ну, тут мазью обошлось.

Генерал опять ничего не сказал, а Роха продолжил:

— Ты, Фолькоф, побольше бы охраны брал. А лучше тут жил бы. Устроят тебе местные засаду, чует моё сердце.

А генерал вдруг подумал о том, что сержант Готлинг, видно, ничего не рассказал своему полковнику о ночном происшествии. Значит, сержант Готлинг умеет держать язык за зубами, а значит, сержант Готлинг не дурак.

— Роха, — произнёс барон. — Если будет место ротмистра вакантно, то запиши Готлинга на должность.

— О, — сказал Роха. И добавил: — Да, он толковый парень.

Едва они уселись за стол, как пришёл полковник Брюнхвальд с бумагами, с целой кипой счетов. И, не замечая, что генералу не до этого, стал подсовывать ему бумаги для ознакомления. Горох, сало, фураж, ремонт упряжи… Волков хоть и пробегал буквы и цифры глазами, но умом их не постигал. Всё мысли его были о том, как бы это ночное происшествие не повлияло на турнир. А Карл всё наседал с этими своими мелочами; теперь он говорил о ценах на дрова, хотя и сам бы мог во всём разобраться.

У генерала и полковника был ещё целый ворох бумаг и тем для разговора, но дежурный ротмистр с ворот нашёл их и доложил:

— Господин генерал, там местные к вам.

— Кто ещё? — немного недовольно спросил он.

Сержант пожал плечами:

— Какие-то важные, а с ними офицер и три стражника.

Роха многозначительно поглядел на своего командира: уж не по ночному ли делу? Но Волков не стал ему ничего объяснять, а лишь сказал сержанту: «Проведи их в дежурную комнату» и сам направился туда.

Он принял горожан в дежурном помещении, предварительно выгнав оттуда Ёгана Ройберга. Их было семеро: три городских чиновника, судя по всему, не последних, с ними офицер и три стражника. Волков принимал их сидя и никому не предложил сесть. Вперёд вышел горожанин в неплохой шубе и дорогом бархатном берете и представился необременительным поклоном:

— Первый секретарь суда вольного города Фёренбурга Гёндвиг.

— Первый помощник городского прокурора Вальциг, — поклонился ещё один из пришедших.

— Генерал фон Рабенбург, — коротко ответил Волков. — Чем обязан вашему визиту, господа?

— Сегодня поутру на улице Черепичной было найдено тело человека. Ему размозжили голову.

— Да примет Господь его душу, — Волков перекрестился.

Пришедшие тоже крестились. Все, кроме секретаря, так как он продолжал:

— Возможно, убийство происходило в проулке Двух колодцев, так как там было ночью шумно, кто-то очень долго звал стражу и просил помощи, а люди, которые там живут, говорят, что ночью в проулке было несколько людей верхом.

— Это очень интересно, — Волков смотрел на секретаря пристально. — Но почему вы пришли с этим ко мне?

— Потому что наша стража передвигается по городу пешком, совсем немногие люди ездят по улицам ночью на лошадях, — заметил помощник прокурора Вальциг.

— И что из этого следует? — поинтересовался барон.

— Что следует? — секретарь суда даже удивился такому непониманию.

— Да, что вы хотите этим сказать? — всё ещё не понимал генерал.

Тогда Вальциг и Гёндвиг переглянулись, и помощник прокурора решился:

— Мы подозреваем, что к этому досадному случаю могут быть причастны ваши люди. Ваши солдаты.

Тут Волков улыбнулся им самой обворожительной улыбкой, на какую только был способен, а потом произнёс:

— Это исключено, господа.

— Исключено? — секретарь суда снова взглянул на своего спутника, всем своим видом показывая: ну я же тебе говорил, что он будет запираться?

— Почему же вы исключаете такую возможность? — с улыбочкой уточнил помощник прокурора.

— Потому что из-за спеси и злости горожан, во избежание свар, я запретил своим солдатам покидать казармы. И тем более ездить по городу верхом. К тому же ещё и ночью. Так что… — он помолчал и добавил: — Я могу позвать вам офицера, дежурившего ночью, и спросить у него, выпускал ли он со двора конных.

Но, судя по всему, этот довод не возымел эффекта на горожан, так как секретарь улыбнулся ему в ответ и сказал:

— Может, вы и не дозволяете своим людям выходить со двора, но у нас есть показания врача Бернарда Мейнера, который сообщил нам, что нынче ночью его приглашали в ваши казармы к одному из ваших людей для обработки резаной раны, — секретарь суда, говоря это, улыбался, чувствуя, что загнал оппонента в угол.

«Ишь ты какие проворные сволочи эти местные судейские, вон как кинулись навоз ворошить, — думал генерал. — Значит, не ошибся фон Флюген, признав подлеца, значит, правильно мы его угомонили. Их был человечек, их».

Впрочем, он был спокоен. Довод про врача ни о чём не говорил. Может, это солдаты поспорили, и один другого полоснул невзначай. Но вот что было неприятно, так это то, что и к коню вызывали горожанина. Если и про это судейские знают… Тут уже не скажешь, что в склоке ещё и коня случайно задели.

— Да, дежурный офицер говорил мне, что этой ночью вызывали в расположение врача, — отвечал барон. — И, по-вашему, этого достаточно, чтобы подозревать моего человека в убийстве какого-то бродяги.

— Для того мы сюда и были присланы, чтобы во всём разобраться, — с улыбочкой продолжал секретарь суда.

— Кстати, а кто был этот убитый?

— Кто был убитый? — Гёндвиг даже растерялся немного от такого, казалось бы, простого вопроса.

— Ну да. Может, это был какой-то известный мастер или почтенный член какой-нибудь влиятельной гильдии, — развивал мысль Волков. — Мне просто интересно, отчего вы, господа, взялись за дело так рьяно. Только утро, а вы уже всё прознали — и про кавалеристов на ночных улицах, и про врача. Уж не городской ли сенатор был убит этой ночью?

И тогда заговорил помощник прокурора Вальциг, заговорил он важно и с пафосом:

— Всякий горожанин или гость города, хоть сенатор или копатель канав, имеет в городе нашем равную защиту от всяческих посягательств, — он был, судя по всему, очень горд этой своей фразой и добавил с ещё большим пафосом, чем прежде: — Таковы законы нашего города.

Даже подбородок задрал от гордости.

— Сие похвально, — покивал ему генерал. И тут же произнёс: — Вот только мои солдаты к этому убийству не имеют никакого отношения. Они сдержанны и дисциплинированы. И офицеры за ними присматривают. Так что люди мои к сему прискорбному происшествию непричастны. В том вас заверяю.

Впрочем, он, говоря это, был уверен, что этими его заверениями горожане не удовлетворятся. И оказался прав. Снова слово взял секретарь суда.

— Мы не смеем сомневаться в вашем заверении, раз вы так говорите, господин генерал, то вы уверены в своих словах, вот только…

— Что? — поинтересовался Волков.

— Вот только вы можете и не ведать, что происходит в ваших бараках ночью, — приведя этот довод, Гёндвиг снова расцвёл; наверное, сам себе секретарь казался виртуозом логики.

— Любопытно, любопытно…, — барон пристально посмотрел на секретаря, даже прищурился, и спросил с ехидцей: — А откуда вы знаете, что я не ведаю, что творится в моих бараках ночью; может быть, вам известно, что живу я отдельно от своих людей?

— Ну, всем известно сие… — отвечал секретарь уже с некоторой растерянностью.

— Известно сие? — Волков деланно удивлялся. — Мне вот, к примеру, неизвестно, где живёт каждый из вас, господа. Откуда же вам может быть известно, где проживаю я? Неужто сенат выделил деньги на слежку за мной?

Гёндвиг и Вальциг переглянулись. «Что ему на это сказать?», — как бы спрашивали они друг друга. Помощник прокурора даже обернулся на третьего, не представленного Волкову члена их делегации, но и тот не дал ему ответа. А генерал, видя их замешательство, удовлетворённо продолжил:

— Или, быть может, это бургомистр велел за мной следить?

— Нам про то неведомо, — наконец ответил помощник прокурора.

После чего генерал только развёл руками:

— Полагаю, господа, что вопросов ко мне у вас более нет.

Они снова переглянулись, кажется, весь прежний задор с них пооблетел, улыбочки многозначительные поугасли, приходили сюда эти господа явно в ином настроении. Но и сдаваться чиновники не хотели, и секретарь произнёс, вернее, выпалил:

— А дозвольте нам поговорить с вашим раненым солдатом!

— Что? — удивился генерал. — С каким ещё солдатом?

— Да, дозвольте нам переговорить с тем самым солдатом, к которому ночью звали лекаря, — уточнил помощник прокурора.

— Ах вот вы о чём, — генерал сделал вид, что только сейчас всё понял, хотя уже по их приходу ему было всё ясно. И теперь он им улыбался. — Вы его думаете забрать из расположения? Вы вон и добрых людей с собой привели, чтобы под конвоем таскать моего человека по городу на радость местной черни. Если думали вы, что так у вас выйдет — то напрасно, господа. Напрасно.

— Так вы отказываетесь выдать нам своего человека? — произнёс помощник прокурора, и в его голосе послышались отчётливые нотки угрозы.

— Да как же я вам его выдам, если вы сами сказали мне, что к этому моему человеку приезжал ночью лекарь? И как мои солдаты будут обо мне потом думать, если я отдам вам их товарища?

— Сенат, когда прознает про ваш отказ, будет недоволен! — снова говорил Вальциг.

— Сенат будет недоволен! — воскликнул Волков. — Ах, какая новость! — теперь вдруг он начал говорить резко и без всяких улыбочек: — Сенат недоволен с того первого дня, как я сюда пришёл! И впредь на довольство его я не претендую.

Его тон, кажется, возымел эффект, горожане снова переглянулись, и первый секретарь суда заговорил более сдержанно, чем помощник прокурора:

— Тем не менее город Фёренбург принял вас, и из уважения к нашему гостеприимству и к нашему расположению вы могли бы пойти нам навстречу. Для укрепления согласия между городом и гербом.

— Ах, оставьте вы это…, — генерал махнул на него рукой. — Нет у вас тут к нам никакого расположения, и гостеприимства вашего мы не чувствуем. Именно посему, чтобы вы не могли нас упрекать в подобных делах, как это; именно зная ваше коварство, я и запретил солдатам покидать казармы. И расположения к нам тут нет, одна злоба и спесь. И согласия меж нами никакого нет, так как нахожусь я тут не по доброй воле вашей и не по приглашению, а лишь по условиям договора между гербом Ребенрее и городом Фёренбургом.

Эта его речь была пряма, резка и правдива настолько, что горожане несколько мгновений не находили, что ответить. И тогда секретарь суда предложил следующее, преподнеся это как уступку горожан:

— Ну, в таком случае, мы просим у вас дозволения допросить вашего человека прямо тут. Если на то будет ваша воля, то в вашем присутствии.

— Нет, — сухо и холодно ответил ему генерал, ни добавив к тому ни слова. «Нет» — и всё.

— Отчего же вы не хотите допустить нас к своему человеку? — искренне удивился первый секретарь суда.

— Знаю я вас, судейских, — генерал уже не скрывал своей ухмылки, — всё, что он скажет, извернёте, чтобы себе в пользу толковать, а зная ваше дурное к нам отношение, всякому ясно, что вы у себя там в своих протоколах напишете. Потом всё это ещё и огласите перед народом, чтобы меня и моих людей дурно выставить. Так что я повторяю вам своё «нет».

Помощник прокурора изобразил на лице мину высокомерия, он всё ещё ничего не понял, и поэтому снова в его голосе слышались угрозы.

— Уж и не знаю, как поведёт себя городской сенат после вашего… — тут он сделал многозначительную паузу, — необдуманного отказа.

— Желаю вашему совету мудрости, — отвечал Волков, опять вызывая у пришедших горожан удивление. Показалось чиновникам, что в этой простой фразе прозвучало кощунственное пренебрежение к господам сенаторам, да ещё и едва завуалированная угроза.

— Я слышал, что вы знакомы с нашим бургомистром, — после некоторого замешательства снова заговорил секретарь Гёндвиг. — Может, в свете вашего отказа, вы пожелаете что-то передать ему, может быть, какие-то объяснения?

— Объяснения? — теперь барон уже и не скрывал, что смеётся над ними. — Объяснения! Нет-нет, никаких объяснений не будет, но вы обязательно передайте вашему бургомистру от меня горячий, душевный привет.

Два чиновника стояли молча, видно, исчерпали все свои доводы, и тогда генерал, встав из кресла, сказал:

— Был рад услышать городские новости, господа, но, к сожалению, меня ждут дела, — он взглянул на дежурного офицера. — Капитан, проводите гостей.

⠀⠀