Брюнхвальд и Дорфус, да и прочие офицеры дело своё знали отменно. Было бы только серебро. А получив от генерала тяжёлые мешки, офицеры тут же взялись за работу. Уже к вечеру второго дня обоз из тридцати телег был готов. Провиант на месяц, порох, пули, палатки и новые тюфяки из соломы были погружены в подводы. Волков не хотел тянуть и приказал своему начальнику штаба Карлу Брюнхвальду выдвигаться на север, как только всё будет готово. А тот доложил, что утром и двинется. Волков же с отрядом ехать не захотел. Ни к чему это. От Вильбурга до Фёренбурга верхом три-четыре дня пути, в карете четыре, а пеший отряд будет туда шагать бодрым солдатским шагом неделю. Вот и подумал генерал: чего ему тащиться со своими солдатами неделю? И решил выехать на день позже. Тем более что утром того же дня, когда министр приносил бумаги, из дворца прибыл гонец и вручил ему приглашение на обед и бал. Именное приглашение. Обеды у герцога были роскошные. Прижимистый во всём сюзерен на обедах не экономил. Отчего же не задержаться на денёк? Хорошо пообедать, а заодно посмотреть, как протекают дела при дворе, кто в милости принца, а кто покатился с горы.

Брюнхвальд поднял офицеров ещё ночью, и четырёх, наверное, не было. Заспанные лакеи и повара собирали отъезжающим гостям на стол, что могли. Офицеры завтракали при хорошей сервировке, хорошей едой. Ели с удовольствием — когда ещё придётся поесть в роскоши? После собрались и выехали. С генералом, который даже не проснулся к тому времени, остался только его выезд и слуги.

Утром он завтракал, и за весь завтрак его никто не побеспокоил. Можно было целый день наслаждаться покоем. Порадоваться тому, что ему не придётся оплачивать ежедневные, и вовсе не малые, счета за постой и стол. Но оттого, что его товарищи выехали из гостиницы, там вдруг стало пусто. Пусто. Ещё недавно от рассвета и до заката, спускаясь в обеденную залу, там можно было застать пару ротмистров с парой капитанов, а иногда отдыхающие офицеры едва помещались за длинный стол. Сидели тесно и вели разговоры за кружкой пива. Часто дурачились, и нетрудно было услышать от них грубые и похабные шутки, громкий смех. Пару раз звали к себе из других трактиров девиц. Шумели, пили, даже танцевали. Ругались с другими постояльцами. Волков никого из них не упрекал и не одёргивал. Он знал, что ещё недавно все они были окружены смертельными врагами, стояли на грани жизни и смерти. Кто же теперь их упрекнёт, что они хотят немного повеселиться? И вдруг ни одного из них внизу не оказалось. Часть офицеров, что не получили нового контракта, разъехались по домам, удачливые ушли на новое дело в Фёренбург. И теперь в обеденной зале за столами тихо переговаривались лишь чиновники из дворца, крупные купцы или сеньоры, приехавшие в столицу. Генералу без своих храбрых товарищей стало даже чуть одиноко. И тогда он стал понемногу собираться на бал.

Одежда его не была уж совсем проста, но и вызывающе роскошной тоже не выглядела. Но вот купить новые чулки и перчатки ему не помешало бы. Всё-таки на балу на него будут смотреть. После завтрака он велел запрячь карету и поехал на торговые улицы города. В столице всё можно было найти. Хорошие чулки… Он купил две пары синих, самой дорогой расцветки. У местного перчаточника, который вышел к нему в неплохой шубе, перчатки были великолепны. Кожа так тонка и так плотно облегала руку, что барон и торговаться не стал, хоть перчатки были и дороги, купил также две пары. Теперь стало понятно, отчего перчаточник был в дорогой шубе. Ему бы поехать после этого в гостиницу, но до обеда было ещё время, а сидеть там без товарищей за столом одному ему не хотелось, и барон, велев Гюнтеру ехать за ним, сам решил немного пройтись по лавкам. Потом жалел об этом, но то было потом. А сначала он купил себе полдюжины платков и у торговца перьями купил удивительно белое перо цапли. Оно очень пошло к его берету. Зачем купил? И сам не знал. Теперь ему пришлось искать заколку, чтобы то перо к головному убору приколоть. А в столице всё можно найти. И нашлась скромная лавочка, где подобно пауку, ждущему жирную муху, раскинул свои сети старенький ювелир. Волков и сам не понял, как купил у него брошь для заколки пера. Конечно, это была совсем не такая брошь с изумрудом, из-за которой герцогиня Ребенрее осерчала на графиню фон Мален. В этой броши был гранат. Но гранат очень красивый, очень, и паук-ювелир вытянул из барона сто двадцать три талера. Конечно, к этой броши и белому перу пришлось ещё купить и новый берет. В общем, он неожиданно сильно потратился, собираясь поначалу купить пару чулок и пару перчаток. А потом махнул рукой:

«Подарю камень Бригитт, она была последнее время грустная, ещё и похудела от этого. А может, и жене. Если разродится удачно».

Бал во дворце. Шутка ли, вся площадь перед дворцом забита каретами, на неё с улицы даже и не свернуть. Барон не стал ждать, вылез из кареты и крикнул Гюнтеру и Мартину:

— Езжайте в гостиницу! Не ждите меня, сам дойду.

И пешком, перепрыгивая грязь и лужи, оберегая свои лёгкие туфли и новые чулки, отправился во дворец, взяв с собой одного лишь Хенрика. Он и без него обошёлся бы, да тот сам попросился. Когда бы ещё молодцу удалось побывать на балу.

— Имейте в виду, за стол вас не посадят, — предупреждал его генерал. — У герцога все места за столом расписаны, даже те, что в конце стола, и те именные.

— Так ничего, мне бы больше на бал посмотреть, а уж что-нибудь съесть… Уж я как-нибудь да съем.

Перед началом обеда стала играть музыка, все приглашённые ждали курфюрста. За окном было ещё светло, но лакеи к пылающим каминам зажгли десятки свечей. В общем, генералу стало жарко ещё до того, как всех пригласили к столу. Едва терпелось.

Волков, проходя и раскланиваясь со знакомыми, увидел канцлера. И сразу огорчился немного — уже по виду фон Фезенклевера было ясно, что звезда закатывается. Был он в той же одежде, что и в тот раз, когда принимал генерала у себя кабинете. И, казалось бы, канцлер должен быть окружён многими заинтересованными в его расположении людьми, а Фезенклевер разговаривал с одним лишь стареньким сеньором из южных графств. Волков не постеснялся и, поздоровавшись с ними, завёл пустую, ни к чему не обязывающую беседу для приличия: здоровье, родственники, морозы, виды на урожай, цены на зерно. И канцлер вдруг стал с ним обсуждать всё это так, словно эта пустая болтовня и вправду его интересовала. Ну а потом по залу прошёл тихий ропот, и все стали поворачиваться к дверям. Барон уже думал, что в залу вошёл принц, но ошибся. То пришли две первые красавицы двора. Графиня фон Мален со своею новой подругой и соперницей Софией фон Аленберг. Стройная и юная София была в красивом алом платье с чёрным, расшитым серебром лифом, и дорогих украшений на ней почти не было, а вот графиня… Роскошная женщина буквально ослепляла всех своим ярким платьем голубого атласа, полупрозрачный лиф которого едва удерживал в приличиях тяжёлую грудь красавицы. Её белокурые волосы были прибраны замысловатым, высоким головным убором, разукрашенным жемчугом. Пальцы, уши, шея графини — всё, всё было покрыто золотом и камнями. Вот зачем ей были нужны деньги. Украшений ей надарил герцог, а вот платье явно было новое, только что от портных. Просто перед тем, как уехать от двора, она собиралась затмить здесь всех, и даже юную красавицу Софию, новую фаворитку курфюрста, которая сейчас на фоне этой шикарной женщины выглядела в лучшем случае повелительницей какого-нибудь захолустья. И, конечно же, ей это удалось… К графине, именно к ней, а не к новой фаворитке были прикованы все взгляды приглашённых, как мужчин, так и женщин. Брунхильда раскланивалась со всеми, улыбалась и, проплывая по залу в своём прекрасном наряде, почти полностью затмевала молодую соперницу.

— Герцог решил представить двору новую фаворитку и заодно попрощаться со старой, но, кажется, новая не так хороша, как прежняя, — печально произнёс Фезенклевер, наверное потому, что эти слова перекликались и с его собственным положением.

А Брунхильда увидела среди людей своего «брата» и пошла к нему, протягивая руки.

— Ах, братец, здравствуйте, — она поцеловала его в обе щеки и лишь после повернулась к Фезенклеверу и пожилому господину. Сделала книксен: — Господин канцлер, господин конюший Флегнер.

Да, красавица знала во дворце почти всех сколько-нибудь видных придворных. Потом она взяла генерала за руку и отвела чуть в сторону.

— Вы прекрасны; вижу, что мои деньги не потрачены напрасно, — сказал Волков.

— Ах, братец… — графиня улыбалась, но было видно, что она раздосадована. — Я сказала Карлу, что отбываю от двора, так он ответил, — она попыталась изобразить герцога, явно кривляя его: — «Наверное, графиня, это сейчас будет лучшее решение».

Видно было, что женщина уязвлена, в её голосе, кажется, слышались слёзы, но Волков не успел её утешить. Большие двери в залу распахнулись, из них вышел обер-шталмейстер и, ударив посохом в пол, на весь зал закричал:

— Герцог фон Мален, курфюрст и герцог земли Ребенрее Карл Оттон Четвёртый с супругой герцогиней Анной фон Габельфрисс.

Музыка заиграла нечто бравурное, а из дверей вышли, держась за руки, герцог и герцогиня. Были они в нарядной одежде, хотя даже их одежда не была так роскошна, как платье Брунхильды. Первый раз генерал увидел, что долговязый принц выше своей жены на целую голову. Герцогиня была совсем небольшого роста, совсем не молода, ей было уже за сорок, в общем, на фоне Брунхильды фон Мален и на фоне Софии фон Аленберг супруга курфюрста выглядела старенькой, серенькой мышкой. А за отцом и матерью вышел и молодой принц, и, конечно же, он искал глазами графиню. Нашёл и заулыбался, но на сей раз рамок приличия молодой человек не нарушил и не пошёл к Брунхильде, а, выделив красавицу из всех взглядом, лишь поклонился ей.

Та сразу присела в низком книксене, и так как, кроме взгляда, графиня была удостоена ещё и улыбки, Волкову, стоящему рядом с «сестрой», тоже пришлось кланяться.

После этого было ещё множество поклонов и реверансов, а после курфюрст сам попросил собравшихся к столу, и все пошли в обеденную залу. Генерал не торопился, он с женой, родственницей герцога, уже дважды бывал на подобных обедах, жена очень любила подобные мероприятия и считала жизнь при дворе самой желанной жизнью для всякого человека. В общем, он знал, что пока все не начнут рассаживаться, лучше постоять, подождать, тут торопиться не стоит, к нему придут и укажут его место. В этот же раз ждать барону не пришлось. К нему подошёл помощник мажордома, совсем ещё юный человек, и заговорил со всей возможной важностью:

— Господин Иероним Фолькоф фон Эшбахт, барон фон Рабенбург, прошу вас, — он с поклоном указал Волкову рукой направление, — прошу вас, генерал, следовать за мною.

Генерал подумал, что молодой придворный ошибся и повёл его не туда, но тот шёл уверенно и привёл его к главному столу. К тому столу, за которым сидел сам курфюрст. К самому богатому и стоявшему на небольшом возвышении столу, в центре которого возвышались высокие кресла для Его и Её Высочеств.

— Прошу вас, вот ваше место, — указал ему на стул помощник мажордома.

— Вы уверены, что это моё место? — не верилось генералу.

Всё дело было в том, что это был всего четвёртый стул от правой руки герцога. Это было необыкновенно почётное место. Теперь все собравшиеся на обеде видели, что он входит в десятку самых близких людей хозяина земли Ребенрее. Между ним и правой рукой герцога были только наследник герба, старший сын герцога, тот самый, что неожиданно воспылал страстью к Брунхильде, потом престарелый граф Гейдельберг, дядя герцога, потом сам барон фон Реддернауф, человек, посвящённый во все тайны курфюрста; и следующим сидел он, простой генерал, которого несколько дней назад пытались осудить за поражение, в котором не было его вины. Всё это было неспроста. Его сюзерен не зря посадил его на столь почётное место, он хотел показать Волкову его значимость, но генерала этот почёт скорее насторожил. Он просто думал, что сидит здесь временно, пока герцог не разрешит вопрос с Фёренбургом. Справа от него стала устраиваться, втягивая свои юбки между столом и стулом, его «сестрица». Она-то размещалась тут по праву, и не потому, что была любовницей курфюрста, а потому, что её сын носил известный на всю землю Ребенрее титул и ту же фамилию, что и сам герцог. И уж только после неё сидел маршал цу Коппенхаузен. Да, всё это было вовсе неспроста. Но тут стали разносить первые кушанья, несли птичьи паштеты, варёные яйца, хлеба и мягкие сыры в чашках, а ко всему этому подавали крепкие белые вина-аперитивы: хересы, мадеры, токаи^[2]. И всё его беспокойство постепенно отступило. И вправду: перед ним на столе стояли блюда с отличной едой, дорогие вина, справа от него сидела одна из красивейших женщин княжества, слева от него один из умнейших и влиятельнейших людей этой земли, который, кстати, считал Волкова своим товарищем. Чего же ему было волноваться сегодня?

Он наслаждался вином, ждал очередной перемены блюд, пытаясь угадать, какое блюдо подадут следующим.

Единственное, что сейчас не доставляло ему радости, так это настроение графини. Брунхильда была великолепна, она сияла и улыбалась, но барон знал её давно и видел, что весь её блеск — это лишь вид. На самом деле красавица была уязвлена своей отставкой и расстроена ею. И всё её сияние было внешнее.

Обед был долог и роскошен и длился до тех пор, пока за окнами не начало темнеть, и лишь тогда стали подавать сахарённые ягоды и воду. Обед был закончен, а в соседней большой зале уже играла весёлая, не обеденная музыка. Герцог встал, а за ним поднялись и все гости. И тут, к удивлению генерала, да и многих других господ, Его Высочество, оставив супругу на попечение её фрейлин, подошёл к нему и, взяв под руку, не спеша повёл ко входу в танцевальную залу. Вот теперь-то ни у кого при дворе не осталось сомнений в том, что место за столом курфюрста барон фон Рабенбург получил отнюдь не случайно. И даже отстранение его сестры от двора не повлияет на позиции генерала.

— Дорогой барон, как продвигается ваше дело? — спрашивал у него герцог. — Когда ваш отряд будет готов?

— Мой отряд? — Волков почувствовал благодарность к своим офицерам, которые так быстро собрали отряд и обоз и уже увели их на север. — Так мой отряд, Ваше Высочество, нынче утром уже вышел в Фёренбург.

Генералу было приятно видеть удивление на вытянутом лице курфюрста.

— Вот как? Ваши люди уже вышли?

— Да, монсеньор, но до Фёренбурга пешим да с обозом идти семь дней, а в карете я доберусь туда за четыре.

— Как быстро вы всё устроили. Прекрасно, прекрасно… Мне говорили про вас, что многих своих побед вы достигли благодаря сноровке и расторопности. Вижу, что и тут вы себе не изменяете.

«Вот как, значит, и вы, монсеньор, наслышаны про мои победы? Интересовались ими?».

Отвечать же он ничего не стал, а лишь поклонился своему сеньору в ответ на похвалы.

— Дорогой барон, — продолжил герцог, кладя руку на плечо генерала. — Этот город очень важен для меня, последнее время он стал моей тревогой, я часто волнуюсь о нём, и я очень надеюсь, что вы и маршал к лету вернете мне спокойствие.

— Я заверяю вас, монсеньор, — отвечал Волков, — что сделаю всё, что в моих силах, чтобы вы о том месте более не волновались.

— Именно такого ответа я и ждал от вас, — говорил курфюрст, всё ещё не убирая руку с плеча своего вассала, — ваши солдаты, если мне не изменяет память, считают вас Дланью Господа. Кажется, я начинаю верить, что так оно и есть.

Тут Волков понял, что иного окончания дела, чем полный успех, курфюрст не примет. И все эти речи он говорит именно для того, чтобы сие подчеркнуть. И что же оставалось ответить генералу, что он мог сказать своему сюзерену? Только одно, и он повторил то, что уже говорил:

— Я приложу все силы, чтобы вас тот город более не тревожил, Ваше Высочество.

⠀⠀