И, взяв одну из бумаг у своих помощников, он ещё раз заглянул в неё и наконец поднял глаза на Волкова.

— Господин генерал, — заговорил он с излишней высокопарностью, — перед лицом вашего сеньора высказываю вам упрёк и заявляю, что сражение при Гернсхайме было проиграно по вашей вине.

— По моей?! — Волков даже усмехнулся. — Прямо-таки и по моей?!

Эта его усмешка явно не понравилась собравшимся за столом господам, обер-прокурор смотрел на него нехорошо, поджав губы, а епископ даже воздел руку и, указывая на барона, безмолвно восклицал: вы посмотрите на него! Он ухмыляется перед лицом своего сеньора, по сути, названного своего отца!

А обвинитель, замолчавший на мгновение, тут же продолжил, и в этой его усмешке находя повод для упрёка:

— Вот так же высокомерны вы были сразу. Считали себя знатоком искусства воинского, исходя из своей победы над мужичьём и пары выигранных приграничных стычек, — а вот эти его слова задели Волкова: «Ах, вот как… Победа над мужичьём? Пара приграничных стычек? Вот как, оказывается, цу Коппенхаузен расценивал его славные дела! Чёртов лицемер!». А фон Эберт продолжал: — И посему вы сразу излишне самовольны были, что и выказывали всячески; вы прибыли к месту сбора последним, ибо не очень-то спешили, ваше войско вышло самым дорогим для казны, и по прибытии вы сразу разбили себе отдельный лагерь, по обычному высокомерию своему пренебрегли лагерем общим.

Этот фон Эберт был мастером всё перевернуть, всё поставить с ног на голову. С ним нужно было держать ухо востро. И Волков поднял руку в знак того, что он просит слова.

Но генерал продолжал высказывать ему свои обвинения, не обращая внимания на его знаки:

— Вы пренебрегли приказом маршала цу Коппенхаузена и не передали в центр две тяжёлые пушки, принадлежащие вам. Также вы не передали кольев для укрепления правого фланга, которые у вас просил маршал, также вы забрали в своё распоряжение посланных вам сапёров, — кажется, обвинения у него закончились, и речь его заканчивалась также. Последовало резюме: — Вы, если и не являетесь прямым виновником нашего поражения под Гернсхаймом, то уж точно не приложили и малейших своих сил для победы.

Закончив, он подошёл к середине стола и, чуть наклонившись, положил перед герцогом листок и заговорил — думал, что негромко, но Волков всё равно расслышал его слова:

— Войско, что собрал генерал фон Рабенбург, было наименьшим из всех и наидорожайшим из всех, что привели иные генералы. Солдаты его оказались дороги, и разница с другими генералами составила более четырёх тысяч талеров.

Волков едва удержался, чтобы не поморщиться. Это была большая досада. Большой упрёк. Всё остальное он и во внимание не принимал — пустое. Но вот деньги… Волков не взял себе не пфеннига. Роха и Рене, да и Брюнхвальд с Дорфусом, конечно, погрели руки на найме солдат. Ну, а что тут было поделать, они его ближайшие люди, он с них не собирался спрашивать за это. То было делом естественным, извечным доходом старших офицеров. Все про это знали. Но и об этом он готов был поговорить. Конечно, барон понимал, что эта тема для герцога весьма чувтвительна, герцог по природе своей был скуп, а тут ещё и казна пуста абсолютно. Он непременно спросит про деньги. А Его Высочество, внимательно поглядев в предоставленную бумагу, поднял глаза на генерала и произнёс:

— Зная вас не первый год, я уверен, барон, что у вас найдётся, что ответить на все эти упрёки.

— Да, монсеньор, — отвечал генерал, поднимаясь из кресла. — Конечно, есть, что ответить. Ибо почти все эти упрёки пусты!

— Пусты?! — фыркнул фон Эберт. Да и другие присутствующие господа тоже были, мягко говоря, удивлены таким его началом.

— Конечно же, пусты, — продолжал Волков как ни в чём не бывало. — Начнём хоть с того, что прибыл я в лагерь последним. Генерал фон Эберт как бы намекает, что я не очень торопился на призыв своего сеньора, но хотелось бы ему заметить, что земли мои и земли, где я собирал солдат, находятся на самом юге Ребенрее, а лагерь, в который мне следовало прийти, был на самом севере. Вовсе не удивительно, что я прибыл туда последним. Мало того, у меня был отличный повод не успеть к сражению, так как пушки с артиллерийским обозом весьма плохо ездят по осенним дорогам. Но, понимая это, я выслал пушки вперёд, за много дней до того, как собрал солдат. Посудите сами, Ваше Высочество, как же мне быть в месте сбора первым, если я нахожусь дальше всех от того места? Посему я и говорю, что упрёки, которые я выслушал тут, пустые.

Кажется, это был неплохой ответ. Герцог посмотрел на фон Эберта: ну и что теперь вы скажете? А тот ему ничего не сказал, и, чувствуя свою правоту, барон продолжил; он, понимая, что с цу Коппенхаузеном у него уже хороших отношений не выйдет, стал безжалостно топить маршала, а заодно и его ближайшего человека, а сейчас главного обвинителя:

— Также господин генерал, упрекая меня, говорит, дескать, поставил я себе отдельный лагерь, исходя из своего высокомерия. И на это у меня есть ответ, и снова повторю вам, Ваше Высочество, что слова фон Эберта пусты, так как лагерь я поставил отдельный лишь потому, что лагерь главный был поставлен неправильно!

«Неправильно?». Это был уже весомый удар по цу Коппенхаузену, тот сразу встрепенулся, как и присутствующие в зале его офицеры.

Но Волков не обращал на это внимания и, пока герцог его слушал, продолжал:

— В угоду офицерам его поставили прямо у села, чтобы расквартированным в домах сельчан офицерам было до лагеря близко, а надо было его ставить к реке и укрепить как следует. К моему приходу все колодцы в селе лошадьми и солдатами были выпиты, и люди и животные из лени, чтобы не ходить к реке, пили из луж, а сие весьма плачевно кончается.

— Простите, генерал, — его речь вежливо прервал канцлер Фезенклевер, — а что плохого приключается с теми, кто пьёт из луж?

— А от луж, как и от нужников, не выведенных к краю лагеря, в войске случается понос, который идёт с кровью и от которого за короткое время можно потерять и треть войска, ибо хворь сия распространяется не хуже чумы. Оттого я и решил поставить свой лагерь за селом у реки. И велел укрепить его. И именно благодаря этому лагерю я задержал ван дер Пильса на четыре дня, отбил страшный его натиск с большими для него потерями и дождался того, что река замёрзла и все его лодки с припасами вмёрзли в лёд.

Цу Коппенхаузен хотел что-то уже сказать, даже указал перстом на генерала, но его опередил герцог:

— Барон, я знаю, что ваша нога изранена; если вам тяжко стоять, то можете отвечать нам сидя.

Волков поблагодарил герцога с поклоном, но сесть не успел.

Одна эта фраза сразу изменила атмосферу в зале, а тут ещё появился министр фон Реддернауф, который с дозволения герцога вошёл в зал и, сначала поклонившись Его Высочеству, тут же подошёл и по-дружески протянул руку Волкову. Потом он зашёл за кресло герцога и стал что-то шептать ему на ухо. При этом оба они улыбались, и герцог согласно кивал. Видно, это была какая-то хорошая новость.

Наконец Его Высочество снова обратил внимание на Волкова, а потом, взглянув на фон Эберта, произнёс:

— Уважаемый генерал, так вы считаете, что в проигрыше… — он немного наморщил лоб и сделал жест рукой, который должен был помочь ему вспомнить название, — Господь всемогущий, как же называлась эта деревня…

— Гернсхайм, Ваше Высочество, — напомнил ему цу Коппенхаузен.

— Да, да, да, — вспомнил герцог, — в поражении у Гернсхайма во многом виноват генерал фон Рабенбург?

— Конечно, его нежелание отдавать свои пушки в центр привело к тому… — начал было фон Эберт, но закончил за него сам Волков; встав из кресла, он перебил обвинителя и договорил за него:

— Привело к тому, что собранная на правом нашем фланге кавалерия была разогнана кавалерией еретиков, отчего и весь наш правый фланг развалился. Я же у реки стоял до конца сражения; даже когда уже и центральная баталия бежала, я продолжал громить врага.

— Вы не выполнили приказа! — воскликнул фон Эберт. — Не вам судить, что было справа и в центре, — тут он снова возвысил голос и стал пафосен до неприличия. — Вы не выполнили приказ командующего.

— Во-первых, — тут уже генерал разыскал среди бумаг диспозицию и, подойдя к столу, положил её перед герцогом, — вот диспозиция, подписанная, Ваше Высочество, всеми вашими генералами на военном совете в вечер до сражения. Тут указано моё место и силы, которые должны быть при мне. Ваше Высочество, — он указал пальцем, — тут всё записано, все мои пушки должны быть при мне на левом фланге. Так я и начал строить свою позицию в расчёте, что стою я на фланге, а мне не было дано ни одного кавалериста. Так хотя бы пушки были.

Герцог даже не успел взглянуть в бумагу, как встал со своего места сам маршал и очень громко, едва ли удерживаясь в рамках приличия, воскликнул:

— Добрый господин, что же это вы?! — поняв, что он почти кричит, маршал понизил тон, — Видно, вы не знаете дисциплины, вам, видимо, неизвестно, что меня утвердил на должность сам курфюрст земли Ребенрее Карл Оттон Четвёртый, и я посему являюсь его уполномоченным лицом, и от этого я отдаю приказы, в том числе и от лица вашего, — маршал при этих словах невежливо указал пальцем на барона, — вашего сюзерена, и вы должны их выполнять, как положено вассалу и человеку благородному, а вы моим приказом передать мне пушки пренебрегли! Пренебрегли!

Маршал умело перевёл дело из упрёков старшего офицера ко младшему в дело об вассальной непокорности. Уж в чём-в чём, а в этом Волкова было упрекать легко. Все знали, что он вассал упрямый и своевольный, чего же на этом не сыграть!

И, конечно же, курфюрст не мог пропустить подобного обвинения мимо своих ушей. Подобная тема в его отношениях с Волковым была для него весьма остра. Он не забыл неповиновения своего вассала и поэтому, внимательно глядя на своего генерала поинтерсовался:

— Неужто вы и вправду осмелились не слушать приказов маршала?

— Я не послушал приказа маршала? — Волков, конечно, заметил невежливость цу Коппенхаузена, но не стал делать на этом акцент, сейчас для него было главным не разозлить герцога и не дать цу Коппенхаузену разыграть карту непокорности. — Ваше Высочество, я вовсе не отказывался выполнять приказ маршала. Я просто не мог выполнить подобный приказ, так как ещё до полуночи мои орудия покинули расположение главного лагеря и поехали к моему лагерю через деревню, а когда ко мне прискакал гонец от маршала, орудия уже подъезжали к моему лагерю.

— Так отчего же вы не приказали артиллеристам вернуться? — поинтересовался сам герцог. — Чего же тут сложного?

— Вот именно, — поддержал курфюрста фон Эберт. — От главного лагеря до вашего было всего пять тысяч шагов.

Барон и не взглянул в его сторону: ещё чего! Он стал объяснять ситуацию герцогу:

— Ваше Высочество, шёл сильный дождь, дорога через село после прохода обоза превратилась в канаву с грязью.

— Это всего лишь отговорки! — довольно резко заметил фон Эберт. — Оправдания нежелания.

И опять генерал не взглянул на своего невежливого коллегу, а просто предложил:

— Со мною пришёл мой артиллерист, майор Пруфф. Если Его Высочеству будет угодно, он может его пригласить, и майор лучше меня сможет рассказать ему о той ночи.

Может быть, Эберт и не хотел этого, но герцог, чуть развернувшись к своему секретарю, что-то негромко произнёс, и секретарь сразу поспешил к двери, распахнул её и громко воскликнул:

— Его Высочество желает видеть господина майора Пруффа! — он сделал паузу и продолжил: — Есть ли здесь майор Пруфф?

Волков сидел в кресле абсолютно спокойный, смотрел перед собой на прекрасный паркет и средним пальцем правой руки разглаживал себе брови. Он услышал чуть шаркающую походку немолодого уже майора, удары его палки об паркет, а потом и знакомый голос, как всегда, чуть недовольный голос Пруффа:

— Добрый герцог, добрые господа, желаю всем здравствовать.

Уже в этом его приветствии чувствовались старомодность и достоинство.

— Дорогой майор, — начал герцог лично, — вы везли пушки в ночь перед сражением из главного лагеря. Ваш генерал барон фон Рабенбург отдавал вам приказ вернуть пушки назад или перевезти их в другое указанное место?

— Нет, генерал мне такого приказа не отдавал, — отвечал майор и тут же добавил. — Генерал фон Рабенбург бывает невежлив, бывает вздорен, но он вовсе не безумец, чтобы отдавать подобные приказы.

— Объясните, что значит это ваше замечание, — потребовал курфюрст.

— Объяснение моё будет весьма простым. Ваше Высочество, я вывез орудия из лагеря в вечер, а к полночи я едва дотащил их до деревенской площади, которая находилась от лагеря всего в трёх тысячах шагов. А на поле, до указанных мне позиций, я довёз пушки всего за час до рассвета.

— И что же вы, такой опытный офицер-артиллерист, не могли ехать быстрее? — спросил герцог с едва заметным вызовом.

Волков знал, что подобных вопросов, да ещё и в подобной форме Пруффу задавать не следует, такие вопросы злят старого артиллериста. Его вообще злили все вопросы, ставящие его компетенцию под сомнение. Барон едва сдержал улыбку, зная, как на подобный выпад будет отвечать Пруфф. И он не ошибся.

⠀⠀