- Как ты собираешься ей это объяснить? Я имею в виду ужин.
- Я уже ей все объяснил. Ты - клиент. Иногда я работаю с клиентами до предрассветных часов.
- Ах, вот как.
- Ну да.
- "Предрассветные часы". Давненько я не слышала этого выражения.
- Я - старомодный парень.
- Хочешь убраться отсюда?
- Сначала допей. Не торопись.
Она завела его, пока он вел машину. Сжимала и теребила пенис под легкими летними брюками. Через некоторое время они замолчали, и она услышала его прерывистое дыхание. Его член стал большим, толстым и очень твердым.
- Ты знаешь, кто я? - спросила она.
Он улыбнулся.
- Нет, а кто ты?
- Я - Шерри Джефферсон.
- Не Сэмюэлс?
- Нет. Шерри Джефферсон. Теперь ты знаешь, кто я?
- Да. Думаю, да.
- Имеет ли это для тебя значение?
- Нет. А должно?
- Мне кажется, это имеет значение.
- Нет, это не так. Но если ты не прекратишь делать это, то что-то будет иметь значение, это уж точно.
В своей квартире, когда он стоял перед ней на коленях на кровати, она освободила его член и взяла в рот, слегка поглаживая ствол, но не позволяя Арлиссу кончить. Сняла блузку, сбросила лифчик. Ее сиськи были хороши и все еще упруги, мужчины всегда удивлялись длине сосков, и она хотела, чтобы он их увидел. Продолжая гладить, она потянулась к тумбочке, открыла ящик, достала наручники и покачала ими.
- Это для тебя или для меня? - спросил он.
- Как пожелаешь.
- Для тебя, - сказал он.
Два месяца спустя его девушки уже не было и в помине, они лежали на его гораздо большей кровати, чем у нее, его спальня, черт возьми, была больше, чем вся ее квартира. Она расстегнула наручники на его запястьях, провела руками по его скользкому от пота телу к пенису, взяла его в ладони и спросила:
- Как ты отнесешься к тому, если я предложу тебе кого-нибудь изнасиловать в моем присутствии?
- Серьезно?
- Да. Естественно, по-настоящему.
- Я никогда этого не делал, - сказал он.
- Я знаю, что ты этого не делал. Но как ты к этому отнесешься, если я этого захочу?
Он задумался.
- Нет проблем, - сказал он.
Джанин Эдмундсон теперь стала Джанин Тернер, ее мужа звали Оуэн. Ирония совпадения его имени с именем того Оуэна ничуть не смущала ее. Но если не считать ее первого школьного парня, Оуэн был самым добрым и нежным мужчиной, которого она когда-либо встречала.
Его педиатрическая практика разрослась до такой степени, что он недавно открыл новый кабинет для двух молодых коллег, чтобы справиться с возросшим количеством работы. Для него казалось невозможным отказать пациенту или вообще кому-либо. Оуэн был нежен с детьми и, возможно, еще нежнее с их обеспокоенными и порой безумно требовательными матерями. Он любил повторять, что до тех пор, пока у него не начнут трястись руки или он не сможет найти дорогу на работу, он не собирается уходить на пенсию.
Лучшего мужа или отца она и желать не могла.
Что делало ее положение еще более невыносимым.
Джанин била своих детей. Сьюзи было одиннадцать лет, Дебре девять. Она била их обеих. Иногда она просто ничего не могла с собой поделать. Особенно когда девочки подросли.
Они сводили ее с ума. Обе были такими невинными. Мир, как она знала, не был таким.
В порыве ярости она вполне могла наброситься и на Оуэна. Она набрасывалась на него со всей силы, из ее рта вырывались самые мерзкие слова, которые она только могла вообразить, как будто он был другим Оуэном, первым - как будто она могла повернуть время вспять и сделать сейчас то, на что была неспособна тогда. Разрывать его. Делать ему больно.
А вечер, когда они смотрели "Американское правосудие", был худшим из всех. Передача была для них в новинку, и до сих пор всегда доставляла им удовольствие, но в этот раз она шокировала обоих.
Она, конечно же, продолжала пить водку с добавлением клюквенного сока. Оуэн больше не пил. Девочки, слава Богу, остались на ночь в гостях.
Она взглянула на лицо на экране телевизора. Красивый загорелый молодой человек на пляже со своей очаровательной невестой.
- Выключи, Джанин, - мягко сказал Оуэн. - Переключи на другой канал. Тебе это не нужно. Убери с глаз долой этого сукина сына. Ну же, выключи.
- Ты ошибаешься. Мне нужно это увидеть. Я хочу это увидеть.
Он вздохнул и поднялся со стула.
- Оставь! - сказала она.
- Да ладно тебе, Джанин.
- Оставь!
Теперь в передаче говорилось об изнасилованиях. Ее изнасилованиях. Хотя ни ее лица, ни лиц других девушек не показывали.
До убийств еще не дошли.
Только когда его арестовали по обвинению в убийствах, она узнала, кто напал на нее. Это было много лет назад, и, прочитав, что он еще натворил, она почувствовала себя счастливой от того, что осталась в живых. В то утро она увидела его лицо на первой странице газеты точно так же, как сейчас видела его по телевизору, и у нее подкосились ноги. Так что внезапно она оказалась сидящей на тротуаре, ошеломленная и почти неспособная понять, что именно читает, и снова услышала этот голос в своей голове.
Я хочу, чтобы ты поздравила меня с Рождеством, сказала "я - сука", "я - пизда", "я - маленькая грязная шлюха", "я люблю тебя", "это мой рождественский подарок тебе, любимый", "я ненавижу своего парня", "я - изменщица, ебаная, лживая маленькая пизда".
Как тебя зовут? Джанин? Красивое имя. Очень красивое имя. Сколько тебе лет? В какую школу ты ходишь, Джанин? Скажи мне, что хочешь, чтобы я вставил тебе в попку. Хорошо. Теперь скажи, что хочешь слизать свое говно с моего члена, маленькая грязная сучка. Ты видишь нож? Ты его видишь?
И теперь она снова слышала этот голос, когда на экране телевизора мелькали фотографии. Свадьба Оуэна и Шерри. Оуэн и Шерри танцуют на свадьбе, открывают рождественские подарки и проводят медовый месяц на острове Мауи, улыбаясь в камеру.
- Ты мудила, - сказала она.
Она допила свой напиток.
- Я знаю, Джанин. Я знаю, милая. Знаю.
- Нет, ты не знаешь! Не говори так! Никогда не говори мне этого. Что ты, блядь, можешь знать! Не говори мне "я знаю"!
- Эй, я всего лишь хотел сказать...
- Мистер Вежливость и Любезность говорит, что знает! Пошел ты на хер, Оуэн! Пошли вы все на хер!
- Ладно. Все. Хватит.
Он встал, подошел к телевизору и взял пульт, и в этот момент она метнула стакан и попала ему прямо в середину спины. Стакан был толстым и тяжелым у основания и легким и тонким у ободка, и звук его удара о позвоночник прозвучал как гулкий барабанный бой и треск. Оуэн упал вперед, раскинув руки, так что телевизор упал вместе с ним, сорвавшись с подставки с металлическим грохотом и вспышкой, и в комнате воцарилась внезапная темная тишина, которая, казалось, еще больше усилилась. Он сказал:
- О, Господи! Вот блядь! - и схватился левой рукой за спину, пытаясь вывернуть из-под себя правую руку.
Она осталась на месте, застыв на стуле.
- Господи, Джанин. Помоги мне. Пожалуйста!
Как она могла ему помочь? Никому нельзя помочь.
- Не думаю, что смогу двигаться, милая. Мне кажется, ты задела какой-то нерв. Боже!
Его белая оксфордская рубашка была в крови, кровь растекалась. Осколок стекла блеснул в свете лампы, когда он пошевелился.
- Подожди, - сказала она. - Подожди.
- Что? Помоги мне встать, ладно милая?
- Хорошо. Подожди. Я помогу тебе подняться. Подожди.
Когда она встала и подошла к нему, то внезапно поняла, что протрезвела, хотя как это произошло, она знала не больше, чем то, как и почему именно ее выбрал тот, другой Оуэн для изнасилования давным-давно, и можно ли узнать, выберут ли и ее собственных дочерей таким же образом. Ей придется помочь этому Оуэну и себе тоже, чтобы их жизнь мирно продолжалась.
Был ранний вечер Пасхального воскресенья следующего года. Лемюэль Сэмм читал Второзаконие:
Если будет уговаривать тебя тайно брат твой, сын матери твоей, или сын твой или дочь твоя, или жена на лоне твоем, или друг твой, который для тебя как душа твоя, говоря: "Пойдем служить другим богам", богам, которых не знал ни ты, ни твои отцы, богам тех народов, которые вокруг тебя, близких к тебе или отдаленных от тебя, от одного края земли до другого, то не соглашайся с ним и не слушай его; и да не пощадит его глаз твой, не жалей его и не покрывай его, но убей его; твоя рука прежде всех должна быть на нем, чтоб убить его, а потом руки всего народа. Забей его камнями до смерти, ибо он покушался отвратить тебя от Господа, Бога твоего...
Лемюэль был сыном портного.
Он умел шить и вышивать. Он умел наметывать и кромсать. По мере необходимости.
Этому его научил отец.
Телевизор был включен. Он никак не мешал ему сосредоточиться. Это был всего лишь шум. На канале "Fox" шел повтор передачи "Американское правосудие".
Он продолжал читать.
- Я уже немного перерос пасхальные корзинки, тебе не кажется? - спросил он.
- Не знаю. Ты ведь любишь яйца вкрутую?
- Да.
- И шоколад.
- Да. Но не драже "желейные бобы". А у нас его очень много.
- Драже для меня. Видишь это зеленое пластиковое яйцо? Открой его.
Они только что вернулись с вечерней мессы. Лори ходилa в церковь каждое воскресенье, и теперь, когда она жила с ним, у нее тоже появилась эта привычка. И, конечно, сегодня был особенный день. Она надела свое лучшее темно-синее шелковое платье.
Он прочитал сложенную внутри записку.
Твой личный пасхальный кролик приготовил для тебя подарок. По предъявлении сего сертификата она совершит любые постыдные, извращенные и унизительные действия по твоему выбору в отношении тебя, своей персоны или любого другого лица по твоему желанию. Чем постыднее, извращеннее и унизительнее, тем лучше. Твой маленький кролик, Лори.
- Отличный пасхальный подарок.
- Я решила, что тебе понравится.
- И как долго действует сертификат?
- До Второго пришествия.
- Звучит заманчиво.
Он наклонился и поцеловал ее.
- Мои родители были такими милыми и глупыми, - сказала она. - Однажды на Пасху они подарили мне крольчонка. Он был прекрасен. Розовые ушки, розовые глазки. Весь белый. Я играла с ним на ковре в гостиной. Сначала мы держали его в картонной коробке в моей комнате, но потом он подрос, поэтому родители купили ему клетку, и мы держали его во дворе на ко̀злах. Мне приходилось заботиться о нем. Кормить его, чистить клетку. Клетка была просто отвратительной. Его кормили кроличьими гранулами, понимаешь? И его говно тоже состояло из гранул. Темное и липкое. И он много гадил. То есть, он только и делал, это ел и срал. Это было не очень весело. Его больше нельзя было взять на руки или погладить. Он стал злым и подлым.
- Ну, он же сидел в клетке.
- Да, но он кусался. Один укусом мог распороть руку.
- И долго он у вас жил?
- Пару лет, наверное. Я знаю, что он был у нас какое-то время. Честно говоря, я не помню. Он был у нас зимой - кроликам ведь хорошо на холоде, верно? И был летом. Так что прошло не меньше года или больше. А, может, и два. Я была маленькой. Кормила его салатом и морковью. Но, думаю, через некоторое время он просто умер. Однажды утром я проснулась, а его нет.
- Это очень плохо, - сказал он. - И немного печально.
- Глупый поступок - покупка кролика.
- Этот подарок гораздо практичнее.
- Еще бы. Слышишь?
- Да.
- Она проснулась.
- Думаю, да.
- Хочешь, приведу ее сюда?
- Конечно.
Он оторвал взгляд от Библии и почувствовал, что на него снизошло откровение.
Если найдется среди тебя в каком-либо из жилищ твоих, которые Господь, Бог твой, дает тебе, - читал он, - мужчина или женщина, кто сделает зло пред очами Господа, Бога твоего, преступив завет Его, и пойдет и станет служить иным богам, и поклонится им, или солнцу, или луне, или всему воинству небесному, чего я не повелел, и тебе возвещено будет, и ты услышишь, то ты хорошо разыщи; и если это точная правда, если сделана мерзость сия в Израиле, то выведи мужчину того, или женщину ту, которые сделали зло сие, к воротам твоим и побей их камнями до смерти.
Лемюэль поднял глаза и увидел ее.
Он очень хорошо запоминал лица, а цвет волос и прическа ни на секунду не ввели его в заблуждение, как и тот факт, что тогда она была намного моложе. Ему хватило и одного взгляда.
Она жила в доме Арлисса Бакстера через три дома от дома напротив.
Он часто видел ее. Садящейся в машину и выходящей из нее. Со свертками в руках. С Бакстером и без него. Она улыбалась Бакстеру, а он ей. Она все еще была очень хорошенькой.
Он закрыл и поцеловал переплетенную в кожу Библию, отложил ее, выключил телевизор и вернулся в спальню. Из ящика комода достал револьвер 38-го калибра, засунул его за пояс, прошел через гостиную и, выйдя на свежий весенний вечерний воздух, благословил воскресение, которое произошло в этот день более 2000 лет назад и теперь освящало его цель.
Этот район не был неблагополучным, здесь бедняки не охотились на своих собратьев, но он знал, что однажды револьвер пригодится, с тех пор, как ему исполнилось пятьдесят восемь лет, более одиннадцати лет назад, когда его Мэри умерла от рака толстой кишки. Это был его подарок самому себе в тот одинокий пустой год. С тех пор он постоянно чистил и смазывал его. Сейчас он чувствовал запах масла на руках, когда потянулся к ручке двери, повернул ее, и, конечно же, Господь был с ним, потому что дверь тут же распахнулась, и там были они. Обнаженные, в самом черном грехе на диване в гостиной.